Wednesday, March 30, 2016

Тетя Жанна

Тетя Жанна- в стоптанных туфлях, c обглоданным маникюром и доморощенным пиджаком, была когда-то вполне хорошенькой, уверенной в себе студенткой с кудрями и надеждами. 

Тётя Жанна не вышла вовремя замуж. За хоть кого, за хоть какого защитника и добытчика, чтобы, если уж не достаток, так хоть подруги не дрожали бы за своих котиков-вдруг уведет сокровище-, и в гости - не одна, и на работе пожаловаться, короче, хоть алкаш, да свой.  Жанна проискала- прождала  лучшего. Она же хорошенькая была, в кудряшках и тонкой талии, а еще умненькая и рукастая, но время как-то предательски быстро поскакало не в её сторону, нормальных и не очень разобрали, остались подержанные, а потом и тех не стало.  

Ей было уже за 30,  карьера не делалась, внешний вид просачивался, денег на одеться, - да что уж там, на поддержание штанов, - и то не было,  а без хорошего вида и поиск сложнее, вот и получилось, раз, - и с ярмарки, а впереди только  хуже. 

Соседка Зубкова посоветовала -роди. Бред, конечно.  Какое роди?  На Зубкову саму посмотреть - горе: с двумя детьми в комнате, в общежитии.  Но мысль задержалась. Как говорится, будет кому стакан воды подать в старости. И хотелось мальчика. Вырастет, откроет свой бизнес, начнет зарабатывать, матери квартиру купит, машину. 

Летом приехал брат c семьёй. Решила  посоветоваться, он отмахнулся: "Да, брось ты! Знаешь, сколько сейчас дети стоят?" Потом все сломанное починил и пошёл с соседскими мужиками пить пиво. Остались дома с его женой. Раньше в институте дружили. Собственно, Жанна и познакомила её с Сашей – братом. Но потом всё как-то распалось,  разбежалось. Света – так жену- подругу звали, выйдя замуж и родив, ревностно следила, чтобы Жанне не перепадало ничего с братниного плеча, помощи там, времени или, не дай Бог, денег: все в семью. Но в тот вечер все пошло неплохо. Света радовалась, что так необременительно и при этом ощутимо удалось помочь Жанне. Всего делов, как Сашке пару часов молотком постучать, и одиночке подмога, и живи у Жанны весь отпуск бесплатно, город-то хоть и без моря, но южный, а до пляжа на автобусе, полтора часа и- там. 
- А что тут думать!", -сказала Света,- Конечно, роди, у тебя же квартира, это главное, а родишь, и ребёнок - навсегда с тобой. Потом, глядишь, как мать- одиночка на расширение подашь. Не, и не думай. Годы-то идут, потом и мужика для этого дела не найдешь. Кому перестарки нужны!

Все было правдой. Квартира в малосемейке, 14 квадратных метров, плюс кухня и санузел.  Жанна получила её чудом. Давно, еще когда были распределения после института, пообещала молоденькая с кудряшками одышливому начальнику из профкома, что типа, ну, сами понимаете, а тут, как раз, разнарядка пришла поддерживать молодежь, вот он и решил-  двух зайцев. Ну, с любовью Жанны ему обломилось, но по молодым специалистам отчитался достойно. 

Она все понимала, что тянуть одной, без помощи, – это же пытка. И вообще, где мужика, как Света предостерегала, найти для этого- самого дела? Но уже представлялся ребёнок, хорошенький, в комбинезоне, обязательно мальчик, она ведет его за руку по бульвару и все умиляются. А потом в школе, выдают ее мальчику грамоты, и он бежит к сцене, и оглядывается на мать, и жмет руку учителю, и все завидуют и опять умиляются. 

Ночью не спалось, она переворачивалась с бока на бок и все думала, как же так получилось, что одна. Давно, на практике, к ней приклеился парень. Красавец- еврей. Она тогда, наверное, всем, ну, или почти всем мужикам на заводе нравилась, - стройная, быстрая, улыбчивая,-  но те, матерые, за тридцать, казались клыкастыми зверьми из другой, взрослой жизни, только зазевайся - съедят, а этот худенький, смуглый, с темными глазами.  На выходные поехали на заводскую турбазу.  Он весь день не отходил, и танцевал только с ней, девчонки завидовали- жуть, а потом провожал до комнаты и целовал нежно, и губы, и виски, и глаза, и сердце сладко сжималось. Они встречались год, ездили друг к другу, и дело у обоих шло к распределению, и ей казалось почти решенным, что вот сейчас, после сессии или после диплома, вот-вот он сделает предложение, а он что- то мешкал, хотя она и родителям давно уже сказала, что Леня- еврей, и они пережили это вполне спокойно, только мать всё же заметила: " Это все, конечно, понятно, - красавец, но все ж чем тебе ваши-то ребята из класса не подошли, вон Слава Воронков или еще кто?" А целовались уже так, что губы синели, и она, собравшись с духом, как бы невзначай поинтересовалась, какие планы после распределения. 
- Мы с семьей- в Штаты. 
- А..? 
А в голове уже разрывалась бомба. "С семьей?!?! А я? А меня? А как же?" И даже сейчас, уж сколько лет, а задрожало- защемило обидой. 
- Я перед отъездом попрощаться приеду, где-нибудь в начале июля. 
Потом, уже после распределения, всплыл какой-то женатый бухгалтер, потом, в доме отдыха-  врач с золотыми зубами и взрослой дочерью, потом престарелый милиционер, мучимый язвой желудка, и...  Куда все ушло?... 

На Дне Рождения Зубковой, в жаре и тесноте, ее прижало к какому-то бледному и потному. Распаренная Зубкова, мечась с салатами между кухней и комнатой, глубокомысленно подмигнула и скосила глаза на водку. Потом раздраженно выдрав руки из-под подноса с тарелками, придвинула бутылку и пропела с надрывом: "Ну, за именинницу!"  Бледный налил, потом себе и ведомый Зубковскими глазами- Жанне.  
Выпил, повторил. Смотрел зло, тяжело. Несмотря на закуску быстро захмелел, сжал руку и неожиданно, без прелюдий выдохнул: 
-Ну чо, пошли?
?
-Так Зубкова сказала, что ты- того. А я щас один.  
- А что она тебе еще сказала?
- Нет, не хочешь, я че. Мы с Зубковой в одном цехе.,, 
И Жанна увидела, что ему неудобно, что все это был кураж,  и ей он поэтому стал как-то сразу если не мил, то хоть не противен. 
- Мало ли, что Зубкова сказала. Она много чего говорит. Давай еще посидим. Сейчас караоке начнут. Я люблю. Меня Жанна зовут. 
- В курсе. Зубкова мне ... 
- А что еще Зубкова тебе... , вездесущая наша?

Они досидели почти до последнего и в комнату поднялись шатаясь и давясь пьяненьким смехом. В темноте, еле раздевшись, упали в кровать. Ушел он, Жанна еще спала. Но к вечеру вернулся с бутылкой, букетиком и историей про ревнивую, равнодушную жену, детей, которым скоро в институт, а денег нет, про пилеж на кухне, козла-начальника, стерву тещу, огород и раздолбанную шестерку. Классически по-бабьи подперевшись рукой она смотрела, как он доедает недельный запас котлет и думала, что надо выпить, потому, что потом - с ним в постель, а не сильно и хочется, и воды горячей нет весь день, и вроде кончается зубная паста. 

Забеременела она, не смотря на возраст и зловещие предсказания подруг, быстро и тут же все эти ужины и жалобы прекратила. Он недоумевал, начинал вдруг говорить о разводе, о все сначала, и ребенку нужен отец, но приходил уже даже без бутылки и она, глядя ему в переносицу, молча подсчитывала, сколько сможет сэкономить на детскую коляску и одежду, а если в это время еще и шить...

Жанка, Жанночка, Жанна Николаевна, была, да вся вышла, а вместо - тетя Жанна, усталая тетка.  В беременность она сильно отекала, ходила в шлепанцах- ничего не лезло, лицо пожелтело, плечи и руки налились. Родила, но легкость не вернулась, а килограммы помножились на вяжущую, тягучую усталость.  День и ночь, утром и вечером, девочка громкая, требовательная, мокрая, голодная, красная от крика, недовольная, беспомощная. Из мечтаний о сыне только имя- Александра.  И мысль: "Зачем?"  Пусть не было ничего, но и не должна никому. И никого ни о чем не надо... Да, что там, из дома не выйти.  Поначалу все шли и шли, несли подарки и советы, заходил и он, сначала с деньгами, потом с заботами и жалобами, но крики, пеленки над головой, халат в подтеках от молока, посуда с засохшим детским питанием, стертое Жаннино лицо с красными бессонными глазами  и космами по бокам делали свое дело, и визиты  один за другим сошли на нет. 
Она крутилась,  а жизнь давила. Деньги на лекарства, на врачей, на ползунки, комбинезоны, сапожки, дни рождения, говорящую азбуку, плюшевых котов, фрукты, гимнастику, танцы, костюмы, подготовительные занятия, витамины, репетиторов, отпуск, деньги-деньги, а я маленький такой.  А из зеркала смотрела тетя Жанна, мать- одиночка с обглоданным маникюром, змеящейся по пробору сединой и талией, лезущей из  доморощенного пиджака.  

***
Посмотришь назад, а жизнь- унылое, примитивное клише. Все, как у всех. Ну, как у большинства. Два развода, пятеро детей, трое из них - от прошлых браков его жен, но учебу он оплатил им всем, пенсионный фонд, Колорадо в марте, Флорида зимой,  а летом - дом на озере в Миннесоте с детьми, женами, родителями жен, их братьями, сестрами, новыми мужьями и детьми от новых  мужей. Он пахал, сначала по ночам мыл супермаркет, а днем бежал в колледж, где с другими эмигрантами учил английский. Потом университет- спасибо первой жене, это она - его инструктор по английскому - убедила, да, что там, заставила получить американский диплом.  Он и сейчас не понимает, как продрался через все эти syllabi, экзамены, зачетные очки, кондуиты на своих же одногруппников, интервью, непонимание простейших вещей, в которых эти умненькие, уверенные детки выросли.    

Первая работа, слабый английский компенсировал 12-часовым рабочим днем, сократили, нашел другую, и так раза четыре. Депрессия  и комплекс неудачника впились короткими клыками, - и не насмерть, и не отступят. Вкалывал он уже и без выходных, хватался за все, и унитазы проектировал,  и бумажки перекладывал, и молчал, и поддакивал. Первый развод, он молча подписал все бумаги - он был ей сильно обязан, а потому смиренен - и взамен получил лето с дочкой: жена перебралась в Сиэтл к нормальному человеку с нормальным представлением о работе для жизни, а не наоборот.  Новая семья, кредиты, страховки, дома, переезды, частные школы, Мастер в бизнесе, еще больше  работы, БМВ, как кризис среднего возраста, пробежки по утрам, лишний вес, салат вместо стейка, очередная пластика жены, еще развод, сразу же, как дети уехали в колледж, и лучший, единственный друг - старый бурбон. 

Чего он, собственно, полетел сюда? Играть в поддавки? Он знал это по общению с русскими, что приезжали к ним на работу или в гости.  Да- да, здесь у нас тоже все плохо. Да-да, вот на родине сейчас все прекрасно, а будет только лучше. А как будет? А все равно как. Ну, театры, ну, язык, ну, ностальгия. Говорят, волнение переполняет, всё же встреча с молодостью. Он прислушался. Не переполняло.  Да, так чего он схватился за эту конференцию? 

В Шереметьево, едва вышел за перегородку, подскочили таксисты.  
- Куда едем?
- В любую точку, недорого! 

Он прошел не останавливаясь, и, к счастью, тут же увидел парня с табличкой и его именем. К парню жался людской табунок, треть из них летела с ним в одном самолете. 

Поселили их в общежитии для иностранцев, в комнаты с высоченными сталинскими потолками, горбатым линолеумом, и убогим, наспех и подешевке сделанным ремонтом: плитка с отбитыми углами, кран капает, краска на окнах скручивается тонкой белой стружкой,  узкая, заправленная тонким одеялом кровать. 

На выступлениях он маялся от буквального, и оттого бессмысленного перевода, от тягучих, формальных речей российских организаторов, от их вежливого равнодушия к приглашенным. Зачем он здесь? Кому все это нужно? Мужик, с которым вместе прилетели,  скрашивая неудобство улыбкой, попросил уточнить, что же все-таки говорят докладчики, и он стал объяснять, и коллеги один за другим сняли наушники, чтобы избавится от лезущих в уши, ничего не значащих слов российских синхронистов и, наконец, понять смысл происходящего. 

Перевод неожиданно придал смысл его здешнему пребыванию и как-то даже примирил с самим собой.  А в столовой он обрадовался гречневой каше с мясом, винегрету и сочням с творогом. Детство поманило мягкой лапой,  и на подносе ко всему прочему оказалась тарелка щей с островком сметаны в середине и компот из сухофруктов. Потом, уж совсем непонятно зачем, прихватил еще и манную запеканку с киселем. К своему удивлению он все это быстро и весело съел, объясняя удивленным американским коллегам, что страшно, оказывается, соскучился по простой русской еде, а его американские жены о таком меню и не слыхивали. 

На конференцию он не вернулся. У метро купил пломбир "48 копеек", ошалев от названия,  и стремительно проглотил, откусывая огромные ледяные куски.  Потом разобрался с билетами и поехал кататься по кольцевой.

- Люди входят и выходят, продвигаются вперед... 
Люди были другими. Моднее, ярче, раскованнее. Люди были такими же: взгляд внутрь, раздраженно и настороженно. 
- А ведь ничего, в сущности, и не изменилось. Может, и к лучшему. 
На Комсомольской он пошел к вокзальным кассам и купил билет на ночной. Потом нырнул назад в метро и вынырнул у ГУМа:  провинциал, он Московские магазины знал плохо, только главный торговый центр страны. В ГУМе обалдел от цен, нарядов, толпы, модельных фигур, парфюмерной отдушки, огней, децибел и размаха. По-туристки, все сфотографировал с обязательным Селфи у фонтана, купил на кредитку сережки, в Сбарро разочарованно - дорогую пиццу, реанимированную из замороженной и, с детской радостью читая русские указатели, поехал в метро к поезду. 

-За-чем, за-чем, на-до, на-до.  
Он стоял в коридоре, провожая взглядом черные деревья. Куда он едет? В свой город? Не греет, да там и нет никого. Все в Израиле, Германии, Америке, горстка, может, еще в Канаде. А тогда куда? В прошлое? А там он, как в детстве говорили, плохо поступил. Даже совсем плохо.  Встречались, она надеялась, и девственности он её лишил.  Но… А куда было тащить? Это большой вопрос:  человека с собой взять или там кого-то найти? Вот так приедешь вместе, вроде проще, всё же свои люди, общие интересы, легче бороться, а человек- в сторону и повис на тебе. Он это миллион раз видел. 
- Зачем мы сюда приехали?  Зачем ты меня сюда притащил?  Еда- яд. Люди никчемные. Да я бы? Да там бы! 
Документов на нее тоже не было, а это бы отложило отъезд. И родители были против: другой социальный круг, сам понимаешь, ты что, маленький, мы в ответе за тех, кого приручаем, а ты сам еще ребенок. А он сам? Побоялся он сам, и всех делов. Ответственности, неизвестности, конфликта...
- За-чем? За-чем?
Такси решил не брать. Адрес и карты- спасибо Гуглу и симке с интернетом  - повели по темному, едва просыпающемуся городу.  В Москве - серая слякоть, а тут сугробы,  шершавое зимнее солнце, иголки мороза на щеках. 
- Зайти?
Идея испугала. 
- А если? И чего он хотел? Индульгенции? 
Ждать под окнами девятиэтажного, облупившегося монстра показалось надежнее. И она вышла.  Тетка, в коричневом пуховике с серой нашлепкой на голове, и закружила по магазинам, подолгу задерживаясь у прилавков и мало покупая, а через морщины и усталость уже проступало прежнее, и он поспешил, боясь отстать и потеряться. 

***
А дядечка-то странненький. Сашку сначала как ожгло: отец. Но нет, отца она, хочешь-не хочешь, знала. Приходил пьяненький, перед праздниками. Мать, конечно, гнала, да и зачем ей он, но всё же. Путевку в прошлом году на море откуда-то взял. Мебель помогал затаскивать. Противно, когда целовать лез, от него куревом всегда несло и всем другим, но она увертывалась быстро. 
Знала, но все ж, а вдруг этот красивый, пахнет вкусно, ногти на руках такие,-  правильные, пальцы длинные...  Мечтнулось. Но по темной кучерявости, носатости и тонкости, как зажглось, так и остыло.  Мечтать не вредно, на такого отца им не рассчитывать. А кто тогда? Друг? Цыгане шумною толпой...  Раз в год приезжала к ним толпа- мужики, тетки, друзья- одноклассники - , пили, пели, орали друг на друга, ржали,  мать их обожала.    
Не-е-и.  Этот, вообще, какой-то иностранец. Точно, иностранец, у Ирки Гольц дядька такой в Германии живёт. Останавливается в гостинице, тащит чемоданы подарков, а его все ненавидят, чего он им квартиру не покупает, сам-то, поди, богатый, раз в гостинице и все такое.  

Мать его не узнала, а через секунду вспыхнула и молнию на пальто начала туда-сюда гонять . Они так и стояли молча, пока он к Сашке  не наклонился: "Как зовут? А сколько лет?" Стандартный набор. И обрадовался, услышав Александра. 
- Ты ее Саша зовешь? 
Да уж не Шурочка из бухгалтерии, но отфутболить грамотно не успела.
- А у меня Алекс, я называю Эли, а Саша, вот, не прижилось, слишком, эээ, foreign, иностранное. 
Эли, значит, или Алекс. Ну ладно. У нас-то тут по-простому, село-с.

Видно было, что мать его в дом приглашать -ни за что, Сашка прекрасно понимала, что из-за убогости, но деваться было некуда. 
- Пойдемте, а то холодно. У нас бедно, мама одна работает, помощи нет. Извините.
- Да что вы, Саша. Это все нормально.
Вот так, "что Вы." Не баран начихал.

В квартире мать зажалась, не знала, как повернуться, что сказать. Стыдилась бедности, а она- из всех щелей. Неприятно, но что уж сделать: мужика у них нет. Денег достать негде. За работу- не заработаешь.  Мать и так, как рыба об лед, за все хватается.  И ей твердит, мол, учись и все такое.  Учеба, туда-сюда...  Ерунда это все. Нет лапы, ты- никто. Мать, вроде, тоже понимает, но другого не знает. А другое, - это валить отсюда.  Не патриотично, а факт. Мать обвиняет в цинизме. А это - реализм. Нормальный реализм, который  все понимают.  Все. 

Да, так дядечка иностранец может помочь. Мать ему, конечно, ничего не скажет, ей неудобно, а я-ребенок, ребенок бесхитростно так и вздохнет, и в глаза посмотрит. Мол, милый дедушка, Константин Макарыч, забери меня отсюда, нет больше мочи...  Тем более он галантный, скромный, - Вы, пожалуйста,-  таких быстро за жабры можно взять. 

 И имя у него оказалось правильное, - Линард. Вообще, конечно, Леонид. Он так и сказал, меня все Линард зовут, но здесь, конечно, Леонид. Леня. 

Этот Линард её и добил или вдохновил, как повернешь. План родился  быстро, чёткий, ясный, как будто она придумывала его всю жизнь. 
-Мам, а как вы познакомились? А фотки  есть? Это вы? Не, серьезно?! Молоденькие! Худенькие такие, хорошенькие! А это где? А это?! Смешно. Одеты так. Не, классно, правда, мне нравится. 
А они уже сидели ближе и улыбались чему-то общему.
- Может, пойдем в город погулять.  Или в парк, на лыжах. 
Мать как-то послушно умчалась переодеваться, и парк тут же показался лучше: в спортивной одежде Жанна выглядела стройнее и моложе. Такси  покатило их к лыжной базе, где все было точно, как в кино:  зимний солнечный лес, неуклюжий иностранец, смех, мороженое в инистых стаканчиках, бледная синева над головой.  Они с хохотом валились в сугробы, потом тянули  друг друга вверх и, умирая от смеха, бухались  назад.  Он лыжной палкой сбивал снег с деревьев, вихрастые фонтаны белили ресницы, и он варежкой стер матери таяющую зиму со щек.

Успех был на лицо, его надо было закрепить, и по плану нарисовался ресторан, маленький, уютный, с ностальгическим меню и старыми песнями о главном, которым он обрадовался, как родным и подпевал в голос. Владельцы - родители одноклассницы, Нины Музычевкиной, поняли все с полуслова и устроили, как просили. Нинка вообще все видела-знала, и загнанную Сашкину мать, и малосемейку, и мечты с амбициями, да и делать много было не надо: столик в уголке, музыка подходящая, милые улыбки правильного персонала.
- Спасибо вам, что пришли. У нас ресторан семейного уклона. 
- Всегда  приятно видеть такие чудесные пары. 
- Разрешите вашу жену пригласить? 
Это Нинкин отец от себя постарался. Мать вспыхнула, и Линард перехватил инициативу. 

За десертом несколько раз зазвонил телефон.
- Да возьми уже, сейчас разорвется. 
- Саша, это тетя Оля Зубкова. Просит переночевать у них. Бабушку рвало весь день, Сергей а рейсе, а ей за ночную вдвое платят. Так что, давайте домой, я переоденусь, Лене  постелю и поеду. 
И такая серая тоска поплыла над десертами.
- А хотите я у Зубковых переночую? У них Жорик и панель. 
И - ах, и полетели. Жорик, он такой забавный, все понимает, даром, что собака, и панель прямо к компьютеру подсоединена, все, что угодно можно смотреть.  Как цитирует их учительница Надежда Юрьевна, "Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад."  Рад, рады.  Как мы рады, как мы рады, что мы все из Легинграда. Откуда это? Как уж все рады, как рады. И Жанна, и Зубковы, и Нинка, и Линард этот. Рады, что свалят? И что ее так вдруг дернуло? Да потому, что она, Сашка, не просто была рада, она была создателем ПЛАНА. А рады-не рады, это так, фигня, эмоции. 

Утром  она пришла, как раз под семейный завтрак с кашей, творогом, вареной колбасой, черным  хлебом, маслом на блюдечке с отбитым краем,  с черничным и малиновым вареньем на таких же, слегка подержанных инвалидах, непригодных для чая.  Мать  сверкала глазами и белым бюстом в вырезе черной итальянской кофточки из праздников.   Линард суетился. Он  сбил плечами со стен какую-то чепуху, украшающую их пенал, и был взволнован. 
- Ну, как бабушка, Жорик и панель? - спросил он. И улыбнулся, взглянув на Жанну. Жанна смотрела на экран ноута.  Линард намазал хлеб маслом, накрыл колбасой и положил на ее тарелку. 

Картинки посмотреть было кстати. И на на экране мелькало то, что должнО. Линард у серого БМВ на фоне нереального двухэтажного дома с колоннами.  Линард с мальчиком и девочкой у моря, на водных мотоциклах, у каких-то скал, в парке, с парнем в черной мантии и квадратной шапочке. Люди, дети, старики, машины, пляжи, дома, озера, лес, зубастые улыбки, еще улыбки и вокруг, везде  - Америка. 

А еще через два дня она услышала его разговор по мобильному кем-то из посольства.  Говорили  по- английски. Слова travel и visa она поняла.

В его второй приезд они встретились в Москве,  и столица ее покорила.  Из  Москвы,  в купе,  с откидывающейся полкой, на которой уже была заправленная постель, они прибыли в Питер. В поезде еще были мягкие, синие  тапочки в мешочке, ужин и завтрак, поданные в запаянных  пакетах, А утром их тоже, как и в столице, встречали, возили, кормили в ресторанах, а вечером в гостинице, в прекрасной, как дворец, только меньше, комнате, надо было быстро-быстро переодеваться и бежать в театр, не на елку, а просто, на спектакль, в будний день.  И все это, все это была другая жизнь, и даже лучше- начало новой, еще более прекрасной и необыкновенной жизни. 

Разрешение на выезд отец дал в момент. Она позвонила ему накануне, назначила встречу в парке и, напирая на каждое слово, сказала, выученное за Иркой Гольц: "Мы уедем. Закрепимся! Получим документы, и вот тебе- выход в мир.  Ты- мой отец. Захочешь, тебя по-любому выпустят. А за тобой и всех твоих, остальных. Понимаешь, да?"

Визу они тоже получили как-то на удивление без проблем. Мать все вспомнила, и как познакомились, и как расстались, и как снова, через столько лет...  Тетка в окошке кивнула, знакомо, сейчас это бывает, социальные сети... И штампнула визу в паспорт, даже не посмотрев на старые, поблекшие, черно-белые и последние, яркие цветные фотки.  

- Господи, побыстрей бы. И что бы не передумал. Быстрее, милый...  Ну, не хочу я это все. Бедность, жалкость, нищету. Могу, привыкла, но не хочу.  Я туда хочу, где гостиницы с массажным душем, рестораны на обед, где буду я Алекс, как все.

Женщина с девочкой, да, да, вы. Подходите, да-да, вы, и не волнуйтесь. Устали.  Ну, ничего, скоро уже. Да, у нас тут на всех языках.  Китайский вон, польский. Нью Йорк, что вы хотите! Чемодан Ваш во-оот туда отнесем, он дальше по маршруту полетит, а Вам -  к транзитникам, паспорт вы уже прошли, так что молодцом, на терминал А12 и -домой!  Дома и отдохнете. 

Домой.

***
Как же все быстро. Испарилось быстро. Нет, началось-то все, естественно, празднично. Особенно Москва удалась и Дисней. Волшебник, маг и повелитель, все в одном флаконе. А вокруг самые настоящие счастливые лица.  Как же приятно делать людей счастливыми.  Крылья отрастают.  В кои-то веки почувствовал, ценят, восхищаются, да что там, боготворят.  Щекочет, да. Но расплата, она за все и всегда. Непонятно, например, зачем она в этой рубашке ходит на кухню? Кто их, вообще, носит, такие самосшитые балахоны, я не видел никогда.  Ночная рубашка - атавизм из другой жизни. Жарит эту яичницу с колбасой. Канцерогенную отраву. Главное, зачем?  Кто просит? И еще заворачивает  в газету, чтобы не остыли, котлеты с гречкой в коробочке от ветчины. От них чесноком - за милю. И, еще, коробочка эта.  Она же одноразовая. Но выбрасывать, нет, это ни-ни, все тащим, все копим, скоро одноразовую посуду мыть начнем.  И гречка. Jennica, его секретарша,  даже поинтересовалась, это что за корм для птиц, альтернатива quinoa?   А приходишь, кушать-кушать, не есть, а именно это, кушать.  Старосветские  помещики.  И штаны тренировочные, и просит исправлять её, так называемое, произношение. Я, конечно, тоже с нуля начинал, но "инкАм" и "велкАм"! Это уже за пределом. И смотрит, и ждет, и боится.  Затравленно так, боится. Воистину, мы в ответе за тех кого приручаем.  Да нет, тут не поспоришь, надо, все надо: и машину водить, и английский, и интеграция с адаптацией, все надо, но как же неохота со всем этим возиться! Брать дни, ехать куда-то, договариваться, объяснять, время тратить, за ручку водить, утешать.  С этими councils  или русскими общаться. А еще по магазинам, чтобы внешний вид, хоть какой. Я ведь сколько раз уже, покупай, что хочешь, так нет, еще и спрашивает, и уговаривать надо. Ей неудобно видите ли.  Бред какой-то! И детям своим её надо показать, а они, это точно, - с понимающими ухмылками...  Нет, дави, дави раздражение. Дави. А зачем? Зачем! Нет, вы мне скажите, зачем!!! Как он во всем этом оказался?! И как же все было просто! После работы- в зал, personal trainer, сауна, бассейн, потом - домой, включить House of Cards, налить коньяка...  

***

Я же вижу, что его раздражаю. Но, что делать? Ну, не знаю я, что делать!!! Долблю этот английский с утра до ночи, так ведь под пятьдесять, что  в голову-то полезет.  Готовлю. Стараюсь, повкуснее, а он - не надо, я на работе поем. Хожу по городу, туда-сюда, а то крыша съедет. Спасибо, компьютер этот в телефоне ведет.  Проятный такой женский голос, вот он со мной и разговаривает.  Город, конечно, прекрасный, чистый, зеленый. Воздух- просто в бутылки разливай и пей. Тротуаров, правда, часто нет, и людей вообще не увидишь, так тут и понятно, зачем дороги, если все на машинах.  Мне бы тоже надо научится... Но его деньги тратить как-то неудобно, хоть он - ни разу.  Но одно дело-продукты, одежда там.  А тут ведь, машина, учитель, чего- нибудь еще.   И  так все просить приходится, каждый шаг.  Никого ведь кругом. Никогошеньки.  Одна. Целый день- одна. Сашка в школе, потом еще дела у нее там. Сразу же другая стала, говорит со мной по- английски, типа, мне тренироваться надо.  Он - чужой человек. Совсем. Холодный. Иностранец. И какая же смертная тоска в этом стерильном раю. Господи, какая же звериная, одинокая, черная тоска.  Да что же мне делать -то!?  Что же мне делааать?!!  Как я? Куда я? Одна.  Вой- не поможет! 

***
Опять мать утром выползла ее провожать.  Каждое утро готовит ей и Линарду завтрак, кааа-шку, яички, творо-жоо-ок.  Поешьте горяченького. На весь ведь день уходитееее. А потом еще на улицу несет,  провожает. Ей говоришь, просишь, сиди, ты, дома, нет, забота, понимаешь.  Интересно, что она делает целый день одна? С ума же можно сойти. И сколько можно повторять, чтобы перестала  заворачивать еще и эти stupid lunches.  Lunches в столовой, нет, в cafeteria. Картошка, еще горячая, каждая палочка в чудесном кетчупе,  ужасный, вредный Макдональдс, с мягкой белой булкой и котлетой или курицей, пицца, всякие мексиканские таки, буриты и чипотле, кока-кола, каждый день, сколько хочешь, все, что хочешь. Как она всё же здорово все сделала! Никогда больше. Никогда! Бедности этой, общаги, вонючих  толчков без сиденья, ржавых - кап-кап, китайская пытка- кранов на кухне, соседей, водки, ора Зубковой, презрения училки, потной маршрутки, отца со слюнявыми поцелуями, грязи, пылищи, копеек, смердящей, затхлой безнадеги. Никогда!  У нее тут test по social studies,  дорогущие, как у всех!, кроссовки,  еще мальчик один на математике посмотрел так, ну, со значением.  А мать. Да, разберется она, уж, как -нибудь. В Америке же.   Ну, и Линард. Надо с ним, кстати, насчет спорта посоветоваться.  Во- первых, спорт тут - все. А потом, люди любят давать советы. Вспоминать. Делиться. Это сближает. И волосы надо покрасить. В блондинку. Это модно, как popular девчонки.  Все, подъехали, пошла я, мой милый желтый автобус. 

- Hi, how are you?
- Fine, and you?
- Perfect! Just perfect. 

Жанна, Жанночка, Жанна Николаевна, в куртке и с нелепой, ненужной в этом климате, нашлепкой на голове.  Алекс-Саша, уводящая в сторону глаза. Линард, в беззвучном БМВ с тонированными стеклами. Три этажа и четыреста метров сзади, изумрудная лужайка с розами и азалиями перед глазами; и она - одна посередине. 

Наталия Рехтер
2016

#рассказ  #история   #повесть #маленькаяповесть  #жизнь  #семья #дети #родители #эмиграция 


Friday, December 25, 2015

Лиссабон

Ребята, смотрите Лиссабон с воды и будет вам счастье. И увидите вы нежно-розовые, не объеденные водой и ветрами стены морской академии,  и солнечно-оранжевые крыши, и сахарную, без трещин и подтеков, Триумфальную арку с конной статуей какого-то то ли барона то ли короля Жака впереди, который ничем и не знаменит, но монумента удостоился. И Площадь Коммерции, так мило, по-домашнему обшарпанная,  будет снежно отражаться в незамутненной воде речки Табус, и нависающий над городом огромный Христос, в позе распятия, встретит развеселой, (для тех, кто понимает), видной только с воды, табличкой  "Это вам не Рио де Жанейро". 
А еще поезжайте в Лиссабон под Рождество. Когда игрушки, елки, огни, шары, фонарики, сосульки и мишура, все струится и переливается, и даже уличные торговцы, лезущие в лицо электрическими ушками Микки Мауса, светящимися вертолетиками и кавказской небритостью не нарушают праздничной приподнятости. И прекрасный, немного облезлый проспект Свободы елочной гирляндой тянется от елки на Площади Россо к другой на Площади Маркиза де Помпал. Цветет, добро декабрь, буггельвиль. Петляет между узкими- достойному джипу не пролезть- улочками старого, в облупившейся штукатурке, города Альфамы трамвай #28.  И красивый мальчик, прохожий сразу на цыгана, грузина, и француза- шкипер круизной яхты, подливает и подливает вино в фужеры, а в гостинице, - подарок от владельца-рождественский пирог, бутылка шампанского и все это - уютное лиссабонское щастье. 







Saturday, June 6, 2015

Как выглядит ад?



Вы бывали в Каире? Машины в шесть рядов. Ни линий, ни светофоров. Ослы, козы, люди, верблюды.. Лезут, пихаются, орут, блеют, гудят... Все пучится и закипает. Серое небо, серое солнце, раскаленные серые фасады, ветер катит огрызки, мусор, помет и вселенскую, серую пыль...

Из аэропорта, в антрацитовой южной ночи мы проносится через немногочисленные сверкающие мечети и европейские витрины магазинов, а потом долго-долго едем мимо гор разнообразнейшей грязи и мусора. Наш хозяин приводит нас в огромную квартиру с мраморным полом, балконом с балюстрадой и видом на пирамиду Хеопса. Ущипните меня, не голливудские ли это декорации. А внутри раковина протекает, плита не работает, в туалете оторваны полки, у холодильника нет ручки. Нас пасут, без нажима, с улыбкой и глубокомысленными намеками, что лучше, качественнее, безопаснее, надежнее только у них и надо быстро-быстро все прямо сейчас решить, купить, и заказать.

Мы все покупаем и заказываем. А потом водитель долго кружит по улицам не в силах найти ресторан или туалет, а потом мы мчимся на пирамиды, боясь не успеть к закрытию. Они оказались огромными, но будничными; серые нагромождения камней и сфинкс с мускулистыми длинными ногами и отбитым носом.



Туристы из России заполняли пейзаж. В знаменитом египетском музее более всего запомнилось чистое, европейского вида здание напротив и такой же незапыленный фасад самого музея. Мумии, гробницы, саркофаги, амфоры, животные и журчащий монолог экскурсовода - все слились в одно нечто из которого память удержала какие-то пыльные обрывки.

Фараон Рамзес II. Это оригинал. Хранится в Мемфисе, Египет.




Каирский музей.

Например, Фараоны ничем особенным не пользовались при жизни, так как земное существование было лишь прелюдией к переходу в лучший, небесный мир. Спали они на полу, ели простейшую пищу, а для другой жизни им складывали в гробницы украшения, одежду, мебель, набальзамированных животных, 42 набальзамированных тела слуг и даже презервативы.

Всюду набрасывались продавцы барахла, быстро перепрыгивающие с арабского на русский, английский и снова арабский. Лысый брадобрей ловкой веревкой полировал щеки клиента после  бритья. В пыльном магазине папирусы соседствовали с бисерными кошелечками и ониксовыми чашками, запрятанными в полиэтиленовые пакеты от пыли, как на рынке в Иванове. У экскурсовода на лбу темнела вмятина от поклонов при молитве. Владелец квартиры был два года женат на украинке.

Ослы, верблюды и лошади оставляли дымящиеся кучи у подъездов многоэтажных домов. Мальчик с веселым чубом и улыбкой- мечта дантиста, привязал такого же веселого ослика у супермаркета, между Kia и Ладой.



Он потом ловко запрыгнул на него, с кучей пакетов в одной руке и палкой погонялкой в другой. В мечете Мухамеда Али девчушки в пальто, штанах и шарфах набросились на меня и детей с просьбой сфотографироваться вместе. Мужем не интересовались: похож на Египтянина.



Вечером на всю Гизу с пальбой и ором гуляла свадьба. Сфинкс взирал невозмутимо. А в три утра в мегафон загоросил на намаз муэдзин и ему ответил крик многочисленных петухов.

И все это - люди, звери, мумии, фараоны, пирамиды, гниющий мусор, нищета, закутанные женщины, сверкающие витрины, выстрелы, крики, пики мечетей, льстивые улыбки, вкрадчивый обман, жирная пыль- и есть гигантский,адский   калейдоскоп под названием Каир.







Wednesday, May 27, 2015

Путешествие в Израиль


О роли личности в истории..

Например, о роли экскурсовода в истории моего путешествия на север Израиля. Гид этой Англоязычной поездки, внимание...- плохо знала английский!, и изъяснилась фразами из школьных "топиков", типа Ландон из а Кэпитал оф Грейт Британ.

- Look to your right. This is a sunflower. It grows.

Хотелось комментировать, но вежливость мужа не позволяла. Гидша ничего не знала ни об археологии Кейсарии, ни о средневековом Акко, и это было обидно. Веселая медсестра родом из Одессы, но с 25-летнем стажем жизни в Мельбурнк без экивоков посоветовала игнорировать эту прошмандовку, - вот так, Австралия Австралией, а помним, помним, родимое, - и без промедления рассказала свою историю, куда там крестоносцам. И родила она в 16 и 20, и детей- все сама-сама, и аллергия у нее на все, а особенно на мужчин, -и пот, и запах, и жрет-жрет, а веса на фигуру нет, и погода в Мельбурне- Израиль отдыхает, а у русских австралийцев мода- здравствуй, советский союз и прически- привет от перекиси водорода, аптеки #8. Я слушала и радовалась, что экскурсовод молчалива. Но это была лишь прелюдия.

Автобус молниеносно превратил людей в родственников.
Бородатый мальчик из Миссисипи вдруг показал всем кольцо, которое собирался через день подарить своей девушке и пригласить её замуж. Он потом с упоением проповедовал теорию мирового заговора немолодой профессорше-специалистке по конфуцианству из Калифорнии, а она согласно кивала. В районе гротов Рош Ханикра я узнала о том, что бельгийка никогда не обгорает, вот только ступни, что у юноши из Орегона есть брат - близнец, и они оба не пошли в колледже, а уже 3 года ищут себя. Гидша назвала Османскую Империю турецкой и австралийка, блеснув эрудицией, строго прочитала ей лекцию об Атта Тюрке. Две пожилые лесбиянки ходили, держась за руки, одна из них- москвичка, все время неправильно переводила своей ортодоксальной подруге в парике замечательные сентенции гида: "Это граница с Ливаном. Крестоносцы были с Севера и строили холодные замки."

Но солнце сияло, раскопки белели, небо и море переливались друг в друга, и когда все это разношерстное сообщество, разморенно шатаясь покинуло вечерний автобус, захотелось поблагодарить не говорящую по-английски Тамар- гида англоговорящих туров - за то, что молчала и не испортила встречи с Акко, Хайфой, Кейсарией и, конечно, всеми этими выдающимися персонажами.

#Natalia #Rekhter
#Израиль #путешествия



Бахайские сады



Рош Ханикра



Граница с Ливаном. Надпись гласит "Фотографировать нельзя." Все фонографируют, пограничникам дела нет.


Tuesday, December 30, 2014

Рождество в Марокко

Рождество в Марокко



Рождество - день не тривиальный и провести его, в зависимости от конфессии, - дело  такое же нестандартное. А если в Испании, а на границе с Марокко?

Короче, все было так.
В поздний полдень мы сели на современный скоростной морской лайнер и отплыли в Марокко. Чистенький и аккуратный испанский Тарифа проводил без происшествий: купил билет- поехал, а на пароходе началась Африка.

Очередь к мужику в клетчатой рубашке змеилась метров на 200, от кормы до носа. А мы не встали, мы же иностранцы, ну что у нас может быть общего с бородатыми в кожаных пиджаках лицами типа кавказской национальности и запрятанными в платки и пальто - одни глаза- женщинами.  А при подъезде все же оказалось, что надо, чтобы клетчатый мужик спросил: "Первый раз в Морокко?" и не слушая ответа, не поднимая глаз, шлепнул печать в паспорт, а для этого постоять в потной, гортанной толпе, ревностно охраняя свое место и вспоминая родину,  ну, короче, для плавности перехода из Европы в другие берега.

И вот он- Танжир. "Такси!" - подскакивает кожан
ый- бородатый  и скороговоркой сыплет на карусели английско-французско-испанского-и еще -чего-то-там про Рождество, и про "откуда вы?", и про нерушимую дружбу Марокко и Америки, ах, Россия, так еще дружнее, и звонит кому-то и дробит какое-то   "рарара", и из ниоткуда выпрыгивает еще кто-то тоже насквозь бородатый в коричневом матрасе с капюшоном, и, не взглянув на адрес, кивает, что конечно, это мы враз, и азартно оглаушенные этим напором, мы запахивается в старенький форд, а кожано- бородатый вдруг впрыгивает вперед третьим, и в Форде нас уже шестеро,  ах, это Марокко, здесь вот так, и все встает на свои места: мы - в Африке!

Нет, адрес мы не нашли. Форд дребезжал по центральной улице и  задним дворам, борода в матрасе и другая без матраса гортанно орали что-то в такт дрязгу, машинка злобно тряслась и раздраженно выплюнула нас у какого-то кафе, зацепив 5 евро и страстно-оглушительно сокрушаясь по поводу увиденных $20 и дрянного адреса. В кафе было черно от бородатых в коже, ни одного женского лица, но наличествовал интернет, и через 5 минут - опа, смена декораций- нам жал руки мягко шуршащий с британским акцентом безбородый молодой человек- хозяин квартиры, которую он успешно сдает через airbnb, быстро отвечая на email запросы на своем хорошем английском.  В квартире  на 17 этаже свеженького небоскреба отражали лепной потолок мраморные полы, сияли хрустальные люстры, синел вид на море и мерцали около 5,000 каналов TV - и все это по цене меньше, чем IKEA- вский пенал в Барселоне. Хозяин рассказал о своем визите в Сиэтл, работе в IT, учебе на юриста и предложил отвезти в аутентичный марокканский ресторан, если мы не против и, конечно, бесплатно.  Ах, Африка, Африка - страна контрастов.

Еда была прекрасной, ресторан зелено-красно аутентичным. Предупредительные официанты в какой-то милитаристкой форме с кинжалами подавали и уносили, приносили и забирали, музыканты играли на зурне, скрипке, барабанчике, чем-то еще, а самый старый пел, улыбаясь беззубым ртом. Поздним вечером, кожаные подростки до глаз в юной щетине- предвестнице бороды, показали путь с рынка в город, а потом, догнав и в извинении прижимая руки к сердцу, отвели на более короткую дорогу.  Город не спал, подмигивая  немногочисленными огнями, перегоняя пыль, отзвуки насквозь мужского веселья и одинокий телефонный визг, скорее всего, проститутки, потому как в джинсах, легкой кофточке, без пальто, платка и с голосом.

А утром Танжир  оказался сахарно-белым. Только черные бородатые мужчины в полосатых и других матрасах разноцветных окрасок нарушали бесконечную белизну.  Они разгуливали по пляжу, сидели бесцельно на скамейках, пили кофе, курили кальян, подавали блинчики с нутеллой и свежевыжатый сок в кафе, предлагали сумки, очки, украшения и другую разнообразную мишуру на рынке, зазывали в рестораны, торговались, размахивая руками и бородами, катали на верблюдах, появлялись ниоткуда и исчезали в никуда.  И никаких женщин- в пальто, или без.

Ах, Африка, Африка, один час и целый мир. А про Рождество мы и забыли. 


#путешествия #марокко #рождество 

















Sent from my iPad

Saturday, December 27, 2014

Севилья

Над всей Испанией безоблачное небо, а над Севильей еще и синее-синее. Говорят, что все лето тут +40 по Цельсию, но это летом, а в декабре просто прохладно, и пальмы, и не опавшая темная листва магнолий и пожелтевшая каштанов, и солнце и  чуть-чуть ветер с реки. Дом, в котором живу, постройки 1823 года. Обновлен в 2008, а внутренний дворик и наружные стены- все те же, времен инквизиции. И соборы, и плитка!, не вульгарный обыденный асфальт, а керамическая плитка  на улицах; и фонари, и мосты, и дворец королей, и какая-то кофейня с датой на фасаде  1452 год.  Все, все оттуда, из средневековья, Ренессанса и романов Вальтера Скотта, а реальность, она вокруг и немного под ногами. 

Здание университета Севильи- это бывшая табачная фабрика на которой работала, - да-да, вы правильно подумали,-  Кармен. Стрелка у названия улицы указывает на балкон Розины. А вот и дом Донны Анны, совсем, в сущности, недалеко от дома Дон Жуана. И арена для боя быков, и скульптура маленького старичка Моцарт, а ведь ему, кажется, не было и 36.

И везде, вот в этих декорациях живут реальные люди! В библиотеке- здание 17 века- за стеклянными окнами ровные ряды книг и laptops.  Молодежь и не очень пьют и едят и в кафе 1452 года и в других таких же поблизости. Зубчатый фасад Площади Оружия рядом с металлическим каркасом автобусной станции, а все та же Zara упирается в крепостную стену и почерневший от времени и дождей готический собор. 

И все привыкли, и не закидывают головы в изумлении, и бегут торопливо, не оглядываясь, и смеются, и отламывают на ходу крошащийся багет, и журчат в blue tooth, и что-то объясняют нарядным детям, и топчутся в очереди покататься на надувной горке Sponge Bob, и намазывают горчицей хотдог под названием "маленькая собачка." А в центре, между дворцом короля Alkazar, где в парке гуляют не пуганные павлины, и Севильским Собором -  белый каток и Back Street  Boys кружат затянутыe в skinny jeans пары.

 Как это у них это получается? Как привыкнуть к мощеным улочкам шириной в метр, к мусульманской и еврейской символике на стенах, замазанной крестами и распятьями.  К истории, которая не вчера, а вокруг, не в музее под стеклом, а под ногами и перед глазами. 
Привыкнуть и соответствовать.  И быть частью  и остаться собой.

 А на площади Испании - юном новоделе -, которому нет еще и ста, но выглядит, как выглядит давнее прошлое, в пролетках катаются пары и бородатый гитарист в узком черном пиджаке играет фламенко, усиленное мощным динамиком, и жарят каштаны, и  фотографируются, фотографируются туристы, чтобы хоть маленькую частичку, но с собой. 

А Севилья, ей что, над ней уже тысячу лет безоблачное небо.