Friday, December 12, 2014

Аккордеон

 В углу, между шкафом и стенкой, стоял белый трофейный аккордеон.  Не просто белый и не просто аккордеон, а всегда одной фразой "белый трофейный аккордеон."  Как же он мне нравился. Он жил в белом же футляре с блестящими металлическими замками. На каждом замке сбоку была маленькая кнопочка, ее нужно было надавить, чтобы что-то волшебно щелкнуло и открылось. На самом деле ничего не щелкало и не открывалось, а только слегка вздрагивало, как в анекдоте про советский прибор для толкания в попу: жужжит, дрожит, но в попу не толкает.  Дальше замки надо было аккуратно подцепить ногтем и осторожненько потянуть вверх, чтобы не соскочили - аккордеон и  футляр были старыми, время и ржавчина брали свое и замки упрямо соскакивали -, но маленькая эта заминка волшебства открывания не уменьшала.   Внутри футляр был покрыт чем-то бордовым и перламутровые клавиши на ярком фоне выглядели восхитительно.

Вынимать аккордеон мог только отец- вещь-то была редкая и дорогая, из немецких послевоенных трофеев, символ богатства и культуры. Его выменяли на пол-мешка муки - культура стоила дорого - и отец пошел заниматься музыкой на деньги от второго пол-мешка, но муки на всю культуру не хватило и трофейный красавец прочно поселился в шкафу, важный и одинокий, не игрушка, чтобы руками хватать, можно и попортить.

Кроме бордовой обивки у аккордеона были такого же цвета меха. Название это я узнала от отца. Один раз, под нажимом бабушки, он вытащил инструмент из коробки, расстегнул тонкую кожаную перепонку, продел плечи в ремни и потянул клавиши  правой рукой в одну сторону, а  кнопочки левой в другую. Неожиданно и громко застучали звуки, сливаясь в "ты ж мэня пидманула, ты д мэни пидвэла" и открылась яркая, как клумба, сердцевина- мехаааа. 

С Ирочкой аккордеон мы не трогали, только смотрели и умилялись, но однажды все же решили попробовать поиграть. Бабушка пошла на рынок, а за нами следила Перл - рабочий человек, мирно храпящая на диване. Храп этот, заставляющий дрожать края тюлевой занавески у окна рядом с которым на диване и дремала Перл, должен был заглушить любые звуки.  Что, что, а осторожность мы понимали.

Неподьемную   тяжесть с клавишами мы выволокли на пол. Потом расстегнули меха, Ирочка потянула за ремень у кнопочек, я за плоскую часть с клавишами, но звука не получилось. Надо было давить на все эти кнопки-клавиши, а руки уже были заняты.  
- А что делать теперь? 
Ирочкин голос дрожал и требовал немедленной музыки.
-Уже и ногти обломали, и бандуру эту чуть не уронили... 
И тогда я нажала на клавиши ногами.  Звук перекрыл храп. Он был нестройный, бестолковый,  но прекрасно оглушительный. Мы тащили меха в разные стороны, по очереди били по клавишам ступнями, и счастливый визг смешивался с рыком аккордеона, услаждая слух. 

Перл продолжала спать. Бабушка вбежала в комнату, в одной руке- плохо ощипанная курица, тонкой шеей вниз, в другой - черная кошелка.  Куриные ноги  несильно мазнули  меня по спине: курицу было жалко, не для битья ее купили, а откармливать истощенного ребенка.  В Перл полетела кошелка. Черные облезлые ручки дрожали, но кошелка не открылась и, не смотря на надежды, ничего не вывалилось, а просто сумка шлепнула Перл по животу. Та всхрапнула и перевернулась на другой бок. Мы с Ирочкой сбежали в огород. Аккордеон остался лежать на полу, дожидаясь отца. 

А осенью меня повели на экзамен в музыкальную школу. На экзамене я спела любимую песню из "Свадьбы в Малиновке". "На морском песочке,  я Марусю встретил, в розовых чулочках, талия в корсете. Атпру,"  - я надула щеки и с силой ударила по ним, изображая атпру, -" атрпру, талия в корсете,  атпру, атпру, талия в корсете."  На этом месте я остановилась, потому, что и мама и все остальные, уже сдавшие экзамен, говорили, что комиссия никого долго не слушает, так, две-три строчки, но комиссия, в лице дяденьки с узкими очками, предложила продолжать, и я вдохновенно залилась: "Где же ты, Маруся, с кем теперь гуляешь, одного целуешь, а меня кусаешь."
И я проделала все снова с а-тпру и щеками, а чтобы уж никого не оставить в живых изобразила модный тогда шейк, отставила ножку и тряхнула кудрями. 

- А что ты еще умеешь, девочка? Мужчина в очках был тут за главного, как заведующая детского садика, но лицо его кривилось и выглядело  грустным. И я прочла для него прекрасный развеселяющий стишок, который к тому же был игрой про тишину: "Ехали цыгане, кошку потеряли, хвост ее облез. Кто промолвит первый слово, тот ее и съест!" И положила обе ладони себе на губы, потом отняла одну, показала на мужчину-заведующую детским садиком и себе на рот, - подсказала, чтобы он не начал говорить и не съел облезлый хвост.  

В музыкальную школу меня приняли, и из Славуты прибыл белый трофейный аккордеон, с неожиданной легкостью выпущенный из многолетнего шкафного плена учить ребенка музыке. 

Natalia Rekhter

#аккордеон #музыка #детство #воспоминания 

Saturday, December 6, 2014

Пляж 2.



Пляж я любила еще за то, что там отец мной гордился.  Вы спросите почему?  И я вам отвечу.  Дело в том, что меня лет в пять записали на уроки плавания.  Событие это было не тривиальное: на полмиллиона жителей города бассейн был один, но мама как-то договорилась.  В бассейн сначала шли пешком, потом на автобусе, потом снова пешком. Чтобы успеть, из садика нужно было уйти раньшe.  Вы помните, что это значило, уйти из детского садика по-раньше?! Я ждала этого еще по дороге туда. "А мне сегодня в бассейн", - объявляла я на прогулке никому и как бы всем, и смотрела гордо, и все завидовали, и день мчался легким галопом.  После сна и полдника, когда все одевались на прогулку, я одевалась уходить. Если родители задерживались, я ждала на крыльце, на площадку не спускалась. Наконец, за мной приходили, я махала всем рукой, тяжелая деревянная дверь закрывалась, все оставались внутри, играть теми же кубиками, сидеть в квадратной беседке, ждать очереди за совком в песочнице, есть на ужин разваренную жидкую гречневую кашу, вместо моей любимой рассыпчатой, с кусочком масла посередине, а я уже была на улице и впереди еще ждал бассейн.
Плавать мне нравилось, я старалась, и k концу  года меня отправили на соревнования, где я заняла не блистательное, но и не позорное, 2-e место.  А следующей зимой, во время первого снегопада, у бассейна провалилась крыша.  Все закрылось  на длительный ремонт, потом мы переехали в новую квартиру, детский сад сменила школа, уроки, занятия музыкой  и о возвращении к плаванию никто не вспоминал, но кроль и брас я к тому времени уже освоила и плавала прилично.
На пляже я, медленно привыкая к холодной воде, дрожа, еле-еле заходила в воду, и ... вдруг широкими саженками, раз-два, уверенно устремлялась к середине реки.  Отец, как бы невзначай, следил с берега, отвечая на удивленное восхищение триумфальной улыбкой.
Eще была игра в города.
-Москва, начинал кто-то из детей.
-Анапа, я там в лагере летом был.
- Алупка.
- Арзамас,  у меня там отец служил.
-Свердловск.
-Кострома, - коварно предлагала я, невинно прикрываясь.- Это город, от нас недалеко.  План начинал работать.
- А, а, а можно Африка?
- Нет, это материк, можно только города, -  строжничали знатоки или взрослые.
Круга через три -четыре игра заходила в тупик, кто-то выходил, потом следующий, им все надо было вспоминать новые города на букву "A", а я наступала. Откуда моим партнерам было знать, что раз сыграв с поезде, я услышала от соседа по купе подсказку собирать города на А и на К, ну, и начала коллекционировать: Караганда, Архангельск, Калуга, Актюбинск и убийственная Адис Абеба- вот так, атакуем с двух сторон сразу-были только малой толикой боевого арсеналы. Отец немало поучаствовал в этом моем образовании.  Иногда он так невинно предлагал: "Ну что, мол, дети или даже взрослые, а не сыграть ли нам в города?" А потом притворно сочувствовал побежденным: "Ничего, мол, все бывает", - и смотрел соколом.  Что и говорить, пляж был счастьем и на воде и на суше.
 #детство #пляж #дети #родители

Thursday, November 20, 2014

Пляж



Пляж
Жизнь  в Славуте была ярко-лоскутной.  Инна - праздник, хотя она себя строго дозировала, выдавая разрешения-предупреждения через встречи бабушек на рынке, а всех остальных дозировала я сама. Ирочка с готовностью заполняла время, но ее умилительный голубой взгляд и вялая томность уже не восторгали. Динка мечтала о тренировках, но у меня как-то не очень получались спортивные свершения между мисками  вареников, бабушкиным приглядом, борщом, налисниками и печеньем с сахаром и корицей. 
Иногда наваливалась тягучая скука, и я начинала канючить за пляж. Бабушка на реку сама не ходила, купание ненавидела и отпускала туда только после перепалки с отцом.  Предусмотрительно выставленная из дома (зачем ребьенок слышать за этот речка), я одна или с Ирочкой ждала на крыльце, а из окон доносилось дробное:
-И что ребьенок там делать?! Тонуть? Пока ты гулять с твой бандиты. Школу они гулять, так это мало. Я пойду до Цили, я буду кричать, я хочу знать, за что мне эти цурес.
- На улице жарко, пусть поплещется, вода теплая. И потом, я буду за ней следить.
-Моя смерть ты хочешь, так ты будешь за ней следить. Уже сразу закопай мамэ в землю.
-Она сама хорошо плавает. Я ее в бассейн водил.
- Ви слышите, что там оно делается?!  За что эта дитя эта бассейн?!  Что она там делать?! Топить свое здоровье?! Почему не посидеть дома, сходить на базар, так надо уже бежать до холодной вода зимой. Что? Она там найдет себе хороший парень?! А ганыв она там себе найдет!
- Какой хороший парень? Ей семь лет. Пусть поплавает с детьми. И у Яши дети пойдут, и у Семы.
- Яша, какой он Яша, он такой же бандит, как ты, чтобы вы были мне здоровы! А Бабеле уже знает? Я тебя спрашиваю, Яшина мама знает? И почему тогда она молчит?!
Чаще всего побеждала бабушка, но иногда что-то происходило, весы качались и после наказов, криков и причитаний мы выдвигались на речку. Дело это было коллективное. Впереди шел отец с друзьями, обвешанными  надувными кругами, полотенцами, одеялами для "полежать" и теплыми вещами, а вдруг детей надует и после воды надо согреться.  Дети плелись сзади, подпертые, чтобы ни дай бог не отклонились с курса и не пропали,  маленькой дивизией бабушек. Бабушки несли незабвенную еду: стеклянЫе (ударение и написание, как слышится) банки с бульоном, холодный морс в термосе, с пылу -с жару куриные котлеты, говяжью буженину, огурчики-помидорчики, фрукты...  До пляжа было минут 5-10, но это был выход и дети могли проголодаться. Сдав ненаглядных чад неразумным своим сыновьям бабушки торопились домой, готовить: скоро уже вернутся, наплавались, умаялись,  голодные.
Поначалу все шло по наказам и завещаниям. Плескались семьями у берега, не заплывали на глубину, долго, досуха вытирались и сразу же заедали не успевший начаться голод еще не остывшими котлетами.  Детям наливали уже теплый морс, себе пиво из трехлитровых банок, закрытых плотными полиэтиленовыми крышками.  Потом все вместе играли в волейбол, перебрасывали мяч, изображая энтузиазм, но жара наваливалась, и не спасал даже холодный, все это время пролежавший в реке арбуз. Родители засыпали или лениво сдавали в дурака.  Дети перебирались на отдельное одеяло.
            - Про темную-темную комнату слышали? А про черный-черный лес?  Н
y, слухайте, починаю. Только не орать или орать, чтобы тихо было. 
Никакие рассказы в ночных спальнях пионерского лагеря не производили на меня потом такого же эффекта, как эти летние дневные страшилки. 
-А вот еще про белое пятно?  Значит так. У одного мальчика на письменном столе появилось белое пятно. Бабушка терла, терла. На утро умерла. Дед тер и умер.  Отец тер и умер, мать терла и умерла! Мальчик стал тереть, трет, а пятно не уходит, он трет, а пятно не уходит.  Открыл верхний ящик, а там… Карликовая! Баба! Яга!
И все застыли.
-Ты зачем мою семью убила?! 
И  пискляво- обиженно:
-А зачем они мою лысину терли!?
Еще говорили про это.  Старшие отпихивали мaлЫх на еще одно отдельное одеяло.  Шептались. МaлЫе сначала старались ловить долетающие обрывки каких-то сдавленных смешков, но быстро переключались на свои заботы.  У Инны я получила подробное научное описание всего про это.  Осталось впечатление непонятной медицинской процедуры и чего-то из огорода, с семенами и цветами.  Динка, растопырив глаза, выдыхала ужас про то, что живот разрезают, а там - ребенок, орет, кровища хлещет, ребенок в крови, все в крови, ну потом все назад зашивают и дают такой белый конвертик, вот тут у головы прошва, и атласная лента.  Ей перевязывают, перед тем, как в такси, ну, и домой. 
- А как же? Они говорят , что...  И кивок в сторону, где сдавленные смешки.
- Это пугают.  Сами посмотрите, у каждой тетеньки на животе волосы такие, живот прямо на две половины посередине разделяют. Вот и у Зины, и у тети Марины. А под этой дорожкой из волосов - шрам.
Все старались убедиться. Дорожки из волосов действительно разделяли на две половины животы и взрослых тетенек, и даже иногда наши.  Думать об этом тошнило, разговоры быстро кренились к садистским стишкам и анекдотам.
-А вот это? Девочка в поле гранату нашла. Где ты, родная моя сторона?
- Старье. Вот это слышали?  значит русский, немец и поляк...
-Идет по лесу Пятачок, а не встречу ему Винни Пух...
И валились на одеяло под чье-нибудь радостное: "Хватит  ржать! Больные!"
Когда в 10 лет я впервые поехала в пионерский лагерь, мое уличное образование было полностью завершено.

Sunday, November 9, 2014

Инна. Часть 2.


На столе лежали два учебника: "Английский для 7- го класса" и какой-то "Иврит для начинающих". Я весь год писала ей письма и бегала к почтовому ящику, а Инка только посмотрела, не вставая со стула, и показала рукой, садись.

- Че это за фигня?
Это была расплата.
Ах, ты так, а мы тебе здесь. И вообще, мне уже не семь. И говорю, как хочу.

-Так че это за ерунда какая-то?

Она поняла, но не засуетилась извиняться, а, по привычке, разъяснила:

- Ты же знаешь, мы уезжаем. Вот учу.

Все уезжали. Прошлым летом в аэропорту в Киеве провожали семью отцовского друга Ленчика. У каждого через грудь висело по электро -гитаре на широком полосатом ремне: и у бабули с великоватой вставной челюстью, немного выпадающей изо рта, и у ее мужа Исаaка - вся грудь в орденских планках -, и у младшей дочки, трехлетней Мариночки.

- В Америке что, нет гитар?

- В Америке есть все.А гитары там дороже, чем здесь, вот они их и продадут. Деньги-то вывозить нельзя, а жить надо.

Вопрос был глупым, жизнь разворачивалась всеми сторонами. Мариночка, ее мама, тетя Люба, братья и все остальные блестели золотыми кольцами и печатками, в ушах -сережки, на шее толстые золотые цЕпочки.

- Ну что ты, как ребенок, честное слово. Я же сказал тебе, девяносто долларов меняют на человека и баста. А если деньги есть? Бросать их, что ли. По две-три золотых вещи каждому можно. Ленчик, молодец, все продумал, дай ему Бог здоровья.

Несмотря на лето, рядом с чемоданами лежали шубы, шапки, пальто, зимние сапоги.

- И это тоже - продадут?

- Причем тут продадут?! Зима настанет, ходить им в чем-то надо. А чемоданов на человека можно только два, они все наденут и так с собой повезут.

“Начинается посадка на рейс Киев-Вена”. В жарком августовском мареве все начали пялить это ватиновое и мохнатое на себя. Потея, заторопились в очередь. Только что стояли, смеялись - Ленчик был хохмач и балагур -, а тут оказалось все, надо бежать, и времени уже не осталось, а надо как-то, что-то про самое-самое, и бабуля начала натягивать на Мариночки шубку, а та молча терпела, и тетя Люба заторопила, пора-пора, идите-идите, все быстро ткнулись в лица, губы, щеки и побежали, а мы остались стоять, и Ленчик, сделав непохожее строгое лицо, помахал из-за загородки: "Хватит. Все, идите”.

Осенью от него пришло письмо. Почтальонша долго обсуждала с бабушками на скамейке длинный нездешний конверт, потом, непонятно зачем, отнесла его соседке Нине Николаевне, "старшей по подъезду", как Нина Николаевна себя называла или "придурковатой партийной", как называла ее мама. Письмо попало нам только к вечеру, с намеками: "И вы, что ль, собрались?" И вопросами: "A с квартиркой-то что делать будете?" Не начавшуюся переписку мама на этом прекратила.

- А когда? И куда?

- В Вену, потом через Рим в Израиль, - кивок в сторону непонятного иврита, - или в США. Когда -не знаю, ждем разрешения. Мать -в Америку и все: там жизнь, там лучше, а отец хочет ре-пат-ри-и-ро-вать, - Инночка произнесла это медленно, по слогам, и тут же, как толковый словарь, разъяснила. – Репатриировать - значит вернуться на историческую родину.

-Какую родину?!

- Историческую. Мы все, ну, то есть евреи, теоретически из Израиля, там, тысячу лет назад или чего-то в этом роде.

- А ты?

- А что я?! Меня не спрашивают. Я - дети. Иди куда прикажут.

- А серьезно?

- Ну, интересно, конечно, все посмотреть. Другие страны... А вообще... Что там, какие люди, язык еще учить надо, тут-то все свое, понятное.И в школе, и во дворе, и здесь, и что потом тоже, в общем и целом, ясно. А там... Быть машкой-дрянь как-то не улыбается. Молчать пока язык не появится? А как жить, учиться, общаться без языка? Замкнутый круг. А выхода нет, один дурацкий отимизм. Ладно, закрываем это партсобрание. Лучше расскажи, как ты. И откуда этот дворовый тон?

От Инны ничего не скрылось и она, как всегда, была взрослой, и меня, ребенка, щадила, не концентрируясь на себе, на вдаваясь в подробности, а виртуозно играя на понижение.

Вечером нас отпустили в кино.Сначала в буфете купили одно на двоих песочное пирожное за 22 копейки и по молочному коктейлю. Я растягивала удовольствие, разделив два коржа и слизывая повидло из середины, чтобы потом уж приступить к настоящему крему сверху. Инка пила коктейль и говорила.

- Не могу понять, как они все это время были вместе. Мать зубрит английский, ищет какие-то неведомые учебники для пересдачи экзаменов на врача, меня и Павлике ест поедом "учите язык", а отец приобрел кипу и ходит в тайный еврейский кружок. Это нормально?!

И то, и другое было ненормально, но вопрос к моему мнению никакого отношения не имел.

- А у Паши все, как в классическом романе: девушка, любовь.

- Он уже в десятый?

-Да, вместо медицинского вдруг собрался в Ленинградский архитектурный. Все и так были в панике. Зачем? Куда? Не поступишь,- армия! Ну, если уедем, то в школу тоже в десятый пойдет, но учится потом еще три года, там двенадцатилетка.  Про институт ничего не понятно, как поступать, куда? А английский? Загадка с пятью неизвестными.

Я перебила:

-Там, это где?

- В Штатах. А в Израиле после школы - в армию, поддерживать израильскую военщину. Ну, это если по-отцовскому сценарию.

Слова из политинформции о военщине были единственным знакомым мотивом. Я уточнила:

- А зачем ему в армию?

- В Израиле все служат, мужчины, женщины, без разницы. И только после службы, говорят, идут учиться.

Смотрели "Большие Гонки."На экране Тони Кертис сверкал бриллиантовой улыбкой. Красота, веселье, яркость; я понимала Иннину маму, Америка - страна праздник. Хоть бы одним глазочком...

-Ты знаешь, всех жалко. Все ведь рушится.У родителей - работа, квартира, очередь на машину подходит. У бабушки дача. У здешней бабушки - вся жизнь. Она не поедет. С семьей тети Беллы останется: там детки маленькие, надо помогать, и отец не очень-то уговаривает. Некуда уговаривать. Я вчера слышала, она твоей жаловалась, что так и умрет, не увидев, на кoм мы с Пашей женимся.  Или сидит, смотрит на меня и плачет. Я уже тоже скоро плакать день денской буду.

- Так, может, не поедут еще?

- Механизм запущен.Мать говорит, что пока молодая хочет хоть что-то в мире увидеть и нам показать. А еще нормально полечить, с нормальными лекарствами, аппаратурой. Ну, а у отца- зов предков, история, корни. В одном они сходятся, им все надоело. Нет, не так. Все о-сто-чер-те-лоооо!

Инка гуднула долгим басом, как пароход Кинешма-Заволжск.

- Максимум жизненных перспектив  - это сталинская квартира с изолированными комнатами, машина, дача и путевка в ялтинскийсанаторий. И все! Eще, может, поездка за границу, но не в кап.страну - мы же евреи. И молодость проходит в очереди. А на исторической родине строят настоящую жизнь!

Она явно кого-то цитировала.

-Ты сейчас кто? Или как?

Я путалась и терялась.

- Ну неужели непонятно?! Мать с отцом! Это их арии, я только повторяю.

- А почему ты их все время "мать, отец"?

- Не знаю, само как-то. Как стали советоваться, обсуждать, взвешивать, какие уж тут мама-папа, дочки-матери.

Домой шли молча.

- А как же я? - Наконец решилась спросить. -Ты же моя лучшая подруга.
Это было признание.Неожиданное, жалкое, незабираемое назад.

- Брось. Видимся два месяца летом. Какая лучшая подруга.
Инне было неудобно и она опять снизила градус.

- И писать мать не разрешит.

Я подхватила Иннину взрослую терминологию.

- А, может, и не уедем еще. Вот визу выездную не дадут и останемся. И будет все, как было.

-А ты думаешь, так бывает?

-Да сколько угодно.У нас этих отказников -их так называют- весь город знакомых.Не работают, конечно, без денег, все такое, но веселые. Гуляют, с детьми на лыжах ходят, на рыбалку, по грибы, честно. Годами так.

- А ты так хочешь? А твои?

- Не знаю. Буду ждать. Ничего не изменишь. Пошли, поздно, а то потом никуда не отпустят.

И мы пошли, и впереди было потом, и жара, и книги, и разговоры, и валянье на подстилке в саду, и мороженое, и сливы, и коржики с корицей, и речка, и ставшими короткими бретельки от выгоревшего за лето сарафана, и пенки от варенья, и кино, и взгляды с мальчишками, и слезы, и первая узкая джинсовая юбка, и танцы в Доме офицеров, и неожиданнo твердая, мужская рука на плече...

А следующим летом Инна не приехала, и бабушка сказала: “Да что уж тепер, был один хороший ребьенок, так тепер она в Хайфа, чтобы ты мне была здорова”. И больше уже ничего не было, а только другая жизнь.