Thursday, November 20, 2014

Пляж



Пляж
Жизнь  в Славуте была ярко-лоскутной.  Инна - праздник, хотя она себя строго дозировала, выдавая разрешения-предупреждения через встречи бабушек на рынке, а всех остальных дозировала я сама. Ирочка с готовностью заполняла время, но ее умилительный голубой взгляд и вялая томность уже не восторгали. Динка мечтала о тренировках, но у меня как-то не очень получались спортивные свершения между мисками  вареников, бабушкиным приглядом, борщом, налисниками и печеньем с сахаром и корицей. 
Иногда наваливалась тягучая скука, и я начинала канючить за пляж. Бабушка на реку сама не ходила, купание ненавидела и отпускала туда только после перепалки с отцом.  Предусмотрительно выставленная из дома (зачем ребьенок слышать за этот речка), я одна или с Ирочкой ждала на крыльце, а из окон доносилось дробное:
-И что ребьенок там делать?! Тонуть? Пока ты гулять с твой бандиты. Школу они гулять, так это мало. Я пойду до Цили, я буду кричать, я хочу знать, за что мне эти цурес.
- На улице жарко, пусть поплещется, вода теплая. И потом, я буду за ней следить.
-Моя смерть ты хочешь, так ты будешь за ней следить. Уже сразу закопай мамэ в землю.
-Она сама хорошо плавает. Я ее в бассейн водил.
- Ви слышите, что там оно делается?!  За что эта дитя эта бассейн?!  Что она там делать?! Топить свое здоровье?! Почему не посидеть дома, сходить на базар, так надо уже бежать до холодной вода зимой. Что? Она там найдет себе хороший парень?! А ганыв она там себе найдет!
- Какой хороший парень? Ей семь лет. Пусть поплавает с детьми. И у Яши дети пойдут, и у Семы.
- Яша, какой он Яша, он такой же бандит, как ты, чтобы вы были мне здоровы! А Бабеле уже знает? Я тебя спрашиваю, Яшина мама знает? И почему тогда она молчит?!
Чаще всего побеждала бабушка, но иногда что-то происходило, весы качались и после наказов, криков и причитаний мы выдвигались на речку. Дело это было коллективное. Впереди шел отец с друзьями, обвешанными  надувными кругами, полотенцами, одеялами для "полежать" и теплыми вещами, а вдруг детей надует и после воды надо согреться.  Дети плелись сзади, подпертые, чтобы ни дай бог не отклонились с курса и не пропали,  маленькой дивизией бабушек. Бабушки несли незабвенную еду: стеклянЫе (ударение и написание, как слышится) банки с бульоном, холодный морс в термосе, с пылу -с жару куриные котлеты, говяжью буженину, огурчики-помидорчики, фрукты...  До пляжа было минут 5-10, но это был выход и дети могли проголодаться. Сдав ненаглядных чад неразумным своим сыновьям бабушки торопились домой, готовить: скоро уже вернутся, наплавались, умаялись,  голодные.
Поначалу все шло по наказам и завещаниям. Плескались семьями у берега, не заплывали на глубину, долго, досуха вытирались и сразу же заедали не успевший начаться голод еще не остывшими котлетами.  Детям наливали уже теплый морс, себе пиво из трехлитровых банок, закрытых плотными полиэтиленовыми крышками.  Потом все вместе играли в волейбол, перебрасывали мяч, изображая энтузиазм, но жара наваливалась, и не спасал даже холодный, все это время пролежавший в реке арбуз. Родители засыпали или лениво сдавали в дурака.  Дети перебирались на отдельное одеяло.
            - Про темную-темную комнату слышали? А про черный-черный лес?  Н
y, слухайте, починаю. Только не орать или орать, чтобы тихо было. 
Никакие рассказы в ночных спальнях пионерского лагеря не производили на меня потом такого же эффекта, как эти летние дневные страшилки. 
-А вот еще про белое пятно?  Значит так. У одного мальчика на письменном столе появилось белое пятно. Бабушка терла, терла. На утро умерла. Дед тер и умер.  Отец тер и умер, мать терла и умерла! Мальчик стал тереть, трет, а пятно не уходит, он трет, а пятно не уходит.  Открыл верхний ящик, а там… Карликовая! Баба! Яга!
И все застыли.
-Ты зачем мою семью убила?! 
И  пискляво- обиженно:
-А зачем они мою лысину терли!?
Еще говорили про это.  Старшие отпихивали мaлЫх на еще одно отдельное одеяло.  Шептались. МaлЫе сначала старались ловить долетающие обрывки каких-то сдавленных смешков, но быстро переключались на свои заботы.  У Инны я получила подробное научное описание всего про это.  Осталось впечатление непонятной медицинской процедуры и чего-то из огорода, с семенами и цветами.  Динка, растопырив глаза, выдыхала ужас про то, что живот разрезают, а там - ребенок, орет, кровища хлещет, ребенок в крови, все в крови, ну потом все назад зашивают и дают такой белый конвертик, вот тут у головы прошва, и атласная лента.  Ей перевязывают, перед тем, как в такси, ну, и домой. 
- А как же? Они говорят , что...  И кивок в сторону, где сдавленные смешки.
- Это пугают.  Сами посмотрите, у каждой тетеньки на животе волосы такие, живот прямо на две половины посередине разделяют. Вот и у Зины, и у тети Марины. А под этой дорожкой из волосов - шрам.
Все старались убедиться. Дорожки из волосов действительно разделяли на две половины животы и взрослых тетенек, и даже иногда наши.  Думать об этом тошнило, разговоры быстро кренились к садистским стишкам и анекдотам.
-А вот это? Девочка в поле гранату нашла. Где ты, родная моя сторона?
- Старье. Вот это слышали?  значит русский, немец и поляк...
-Идет по лесу Пятачок, а не встречу ему Винни Пух...
И валились на одеяло под чье-нибудь радостное: "Хватит  ржать! Больные!"
Когда в 10 лет я впервые поехала в пионерский лагерь, мое уличное образование было полностью завершено.

Sunday, November 9, 2014

Инна. Часть 2.


На столе лежали два учебника: "Английский для 7- го класса" и какой-то "Иврит для начинающих". Я весь год писала ей письма и бегала к почтовому ящику, а Инка только посмотрела, не вставая со стула, и показала рукой, садись.

- Че это за фигня?
Это была расплата.
Ах, ты так, а мы тебе здесь. И вообще, мне уже не семь. И говорю, как хочу.

-Так че это за ерунда какая-то?

Она поняла, но не засуетилась извиняться, а, по привычке, разъяснила:

- Ты же знаешь, мы уезжаем. Вот учу.

Все уезжали. Прошлым летом в аэропорту в Киеве провожали семью отцовского друга Ленчика. У каждого через грудь висело по электро -гитаре на широком полосатом ремне: и у бабули с великоватой вставной челюстью, немного выпадающей изо рта, и у ее мужа Исаaка - вся грудь в орденских планках -, и у младшей дочки, трехлетней Мариночки.

- В Америке что, нет гитар?

- В Америке есть все.А гитары там дороже, чем здесь, вот они их и продадут. Деньги-то вывозить нельзя, а жить надо.

Вопрос был глупым, жизнь разворачивалась всеми сторонами. Мариночка, ее мама, тетя Люба, братья и все остальные блестели золотыми кольцами и печатками, в ушах -сережки, на шее толстые золотые цЕпочки.

- Ну что ты, как ребенок, честное слово. Я же сказал тебе, девяносто долларов меняют на человека и баста. А если деньги есть? Бросать их, что ли. По две-три золотых вещи каждому можно. Ленчик, молодец, все продумал, дай ему Бог здоровья.

Несмотря на лето, рядом с чемоданами лежали шубы, шапки, пальто, зимние сапоги.

- И это тоже - продадут?

- Причем тут продадут?! Зима настанет, ходить им в чем-то надо. А чемоданов на человека можно только два, они все наденут и так с собой повезут.

“Начинается посадка на рейс Киев-Вена”. В жарком августовском мареве все начали пялить это ватиновое и мохнатое на себя. Потея, заторопились в очередь. Только что стояли, смеялись - Ленчик был хохмач и балагур -, а тут оказалось все, надо бежать, и времени уже не осталось, а надо как-то, что-то про самое-самое, и бабуля начала натягивать на Мариночки шубку, а та молча терпела, и тетя Люба заторопила, пора-пора, идите-идите, все быстро ткнулись в лица, губы, щеки и побежали, а мы остались стоять, и Ленчик, сделав непохожее строгое лицо, помахал из-за загородки: "Хватит. Все, идите”.

Осенью от него пришло письмо. Почтальонша долго обсуждала с бабушками на скамейке длинный нездешний конверт, потом, непонятно зачем, отнесла его соседке Нине Николаевне, "старшей по подъезду", как Нина Николаевна себя называла или "придурковатой партийной", как называла ее мама. Письмо попало нам только к вечеру, с намеками: "И вы, что ль, собрались?" И вопросами: "A с квартиркой-то что делать будете?" Не начавшуюся переписку мама на этом прекратила.

- А когда? И куда?

- В Вену, потом через Рим в Израиль, - кивок в сторону непонятного иврита, - или в США. Когда -не знаю, ждем разрешения. Мать -в Америку и все: там жизнь, там лучше, а отец хочет ре-пат-ри-и-ро-вать, - Инночка произнесла это медленно, по слогам, и тут же, как толковый словарь, разъяснила. – Репатриировать - значит вернуться на историческую родину.

-Какую родину?!

- Историческую. Мы все, ну, то есть евреи, теоретически из Израиля, там, тысячу лет назад или чего-то в этом роде.

- А ты?

- А что я?! Меня не спрашивают. Я - дети. Иди куда прикажут.

- А серьезно?

- Ну, интересно, конечно, все посмотреть. Другие страны... А вообще... Что там, какие люди, язык еще учить надо, тут-то все свое, понятное.И в школе, и во дворе, и здесь, и что потом тоже, в общем и целом, ясно. А там... Быть машкой-дрянь как-то не улыбается. Молчать пока язык не появится? А как жить, учиться, общаться без языка? Замкнутый круг. А выхода нет, один дурацкий отимизм. Ладно, закрываем это партсобрание. Лучше расскажи, как ты. И откуда этот дворовый тон?

От Инны ничего не скрылось и она, как всегда, была взрослой, и меня, ребенка, щадила, не концентрируясь на себе, на вдаваясь в подробности, а виртуозно играя на понижение.

Вечером нас отпустили в кино.Сначала в буфете купили одно на двоих песочное пирожное за 22 копейки и по молочному коктейлю. Я растягивала удовольствие, разделив два коржа и слизывая повидло из середины, чтобы потом уж приступить к настоящему крему сверху. Инка пила коктейль и говорила.

- Не могу понять, как они все это время были вместе. Мать зубрит английский, ищет какие-то неведомые учебники для пересдачи экзаменов на врача, меня и Павлике ест поедом "учите язык", а отец приобрел кипу и ходит в тайный еврейский кружок. Это нормально?!

И то, и другое было ненормально, но вопрос к моему мнению никакого отношения не имел.

- А у Паши все, как в классическом романе: девушка, любовь.

- Он уже в десятый?

-Да, вместо медицинского вдруг собрался в Ленинградский архитектурный. Все и так были в панике. Зачем? Куда? Не поступишь,- армия! Ну, если уедем, то в школу тоже в десятый пойдет, но учится потом еще три года, там двенадцатилетка.  Про институт ничего не понятно, как поступать, куда? А английский? Загадка с пятью неизвестными.

Я перебила:

-Там, это где?

- В Штатах. А в Израиле после школы - в армию, поддерживать израильскую военщину. Ну, это если по-отцовскому сценарию.

Слова из политинформции о военщине были единственным знакомым мотивом. Я уточнила:

- А зачем ему в армию?

- В Израиле все служат, мужчины, женщины, без разницы. И только после службы, говорят, идут учиться.

Смотрели "Большие Гонки."На экране Тони Кертис сверкал бриллиантовой улыбкой. Красота, веселье, яркость; я понимала Иннину маму, Америка - страна праздник. Хоть бы одним глазочком...

-Ты знаешь, всех жалко. Все ведь рушится.У родителей - работа, квартира, очередь на машину подходит. У бабушки дача. У здешней бабушки - вся жизнь. Она не поедет. С семьей тети Беллы останется: там детки маленькие, надо помогать, и отец не очень-то уговаривает. Некуда уговаривать. Я вчера слышала, она твоей жаловалась, что так и умрет, не увидев, на кoм мы с Пашей женимся.  Или сидит, смотрит на меня и плачет. Я уже тоже скоро плакать день денской буду.

- Так, может, не поедут еще?

- Механизм запущен.Мать говорит, что пока молодая хочет хоть что-то в мире увидеть и нам показать. А еще нормально полечить, с нормальными лекарствами, аппаратурой. Ну, а у отца- зов предков, история, корни. В одном они сходятся, им все надоело. Нет, не так. Все о-сто-чер-те-лоооо!

Инка гуднула долгим басом, как пароход Кинешма-Заволжск.

- Максимум жизненных перспектив  - это сталинская квартира с изолированными комнатами, машина, дача и путевка в ялтинскийсанаторий. И все! Eще, может, поездка за границу, но не в кап.страну - мы же евреи. И молодость проходит в очереди. А на исторической родине строят настоящую жизнь!

Она явно кого-то цитировала.

-Ты сейчас кто? Или как?

Я путалась и терялась.

- Ну неужели непонятно?! Мать с отцом! Это их арии, я только повторяю.

- А почему ты их все время "мать, отец"?

- Не знаю, само как-то. Как стали советоваться, обсуждать, взвешивать, какие уж тут мама-папа, дочки-матери.

Домой шли молча.

- А как же я? - Наконец решилась спросить. -Ты же моя лучшая подруга.
Это было признание.Неожиданное, жалкое, незабираемое назад.

- Брось. Видимся два месяца летом. Какая лучшая подруга.
Инне было неудобно и она опять снизила градус.

- И писать мать не разрешит.

Я подхватила Иннину взрослую терминологию.

- А, может, и не уедем еще. Вот визу выездную не дадут и останемся. И будет все, как было.

-А ты думаешь, так бывает?

-Да сколько угодно.У нас этих отказников -их так называют- весь город знакомых.Не работают, конечно, без денег, все такое, но веселые. Гуляют, с детьми на лыжах ходят, на рыбалку, по грибы, честно. Годами так.

- А ты так хочешь? А твои?

- Не знаю. Буду ждать. Ничего не изменишь. Пошли, поздно, а то потом никуда не отпустят.

И мы пошли, и впереди было потом, и жара, и книги, и разговоры, и валянье на подстилке в саду, и мороженое, и сливы, и коржики с корицей, и речка, и ставшими короткими бретельки от выгоревшего за лето сарафана, и пенки от варенья, и кино, и взгляды с мальчишками, и слезы, и первая узкая джинсовая юбка, и танцы в Доме офицеров, и неожиданнo твердая, мужская рука на плече...

А следующим летом Инна не приехала, и бабушка сказала: “Да что уж тепер, был один хороший ребьенок, так тепер она в Хайфа, чтобы ты мне была здорова”. И больше уже ничего не было, а только другая жизнь.