Tuesday, December 27, 2016


Перед войной в Праге было около 120 тыс. евреев, после войны осталось чуть меньше 8 тыс. Кто-то выжил, кто-то смог уехать, более 77 тысяч уничтожили. Их отправляли сначала в Терезин, а потом на смерть в Аушвиц. В Pinkas синагоге, ставшей мемориалом оборвавшихся жизней,  все стены на всех этажах мелко исписаны фамилиями погибших в Холокосте. Семья за семьей, без пробелов, от потолка до пола: Абрамсон, Гершензон,  Хоровиц, Коган,  Лейбович, Нудель, Шехтер...  77, 297 имен. И ещё рисунки детей Терезинского гетто.   Семья за субботним ужином. Религиозный еврей со слезами на лице, а сзади лампы, похожие на виселицы. Черные драконы, закрывающие весь лист.  И целый народ, ушедший  дымом в небо. Только фамилии на стенах и детские рисунки. А из всех детей спаслось немногим более 200.  
Before the WWII there were over 120,000 Jews living in Prague. Fewer than 8,000 survived. Some were able to escape to different parts of the world, over 77,000 died in Terezin and Auschwitz. In Pinkas synagogue- a memorial to Jews parishes in Holocaust - each wall, from top to bottom,  covered with the names of the deceased Czech Jews. Family after family, name after name, 77,297 lives turned into sot and ash. And on the second floor there are drawings made by children in Terezin. Fewer than 200 of Terezin children survived.

Thursday, November 17, 2016

Записки у Cтены

Израиль располагает к созерцательности.  История, древнейшая и новая. Иные лица, древность, вросшая в современность. У Стены Плача, хотя израильтяне предпочитают название Западная Стена, люди деловито пристраивают записки в уже забитые щели. А кто-то просто стоит молча. А кто-то раскачивается исступленно.  Шумная  компания делает Селфи. Группа африканцев, прикрывши плечи цветными полотенцами, плотно прижимается к древним камням коленями и животами. Коридор к богу. Попроси и исполнится. Мелким убористым почерком. На маленькой записке, втиснутой  в щель в стене. А под стеной ветер легко несёт бумажки, бросая и бросая под ноги. 

Что же человек на самом деле хочет? Что делает его/ее счастливым?  Помните, как в фильме Сталкер, когда Зона выполняла не те желания, которые озвучивали герои, а что-то совершенно иное, что, оказывается, по-настоящему и хотел человек. Пусть это клише, но, может, это и есть тот самый вопрос, на который надо ответить. А записки?  Да как же без них! Ведь Б-г с сотней секретарей, целыми днями читает, сортирует, выполняет.  Кому машину, кому новое корыто. Нет?  Тогда зачем же?  А что, если все это придумано, чтобы хоть на минуту, именно здесь... Ведь где-то там, в глубине, у каждого запрятано то самое ради чего...   А маленькая девочка с синем бантом, послюнявив, приклеила к стене листок с большими, слегка кривоватыми буквами СПАСИБ. А больше на листе у неё ничего и не поместилось.

Monday, November 14, 2016

Let the adventure begin

 Let the adventure begin

Here I am, in the airy, marble, granite, and glass Israeli airport.  The crowd rushes down, unamericanly pushing its way through.

The pandemonium of voices is overwhelming.
- Rush, rush, Shlomo said the lines to passports are something else.
- Oh, give me a break. Your suitcase is always last.
- Stasik, what do you know! Rosa's daughter just had a baby.
- What Rosa?
- Don't make this myshuginer face! Rosa, your second cousins' daughter.
- Rosa!!! Why didn't you just say so.
- Avi, I'll kill you, be wealthy and healthy until 120. What are you looking at? Another tukhes?!
- David, see, you have this dirty spot in your shoe.
- Sheila, let's my enemies listen to you!It's shiny like cat's testicles.

At the luggage claim we share a carousel with the planes from Moscow, New York, and Amsterdam. Kids run around, parents yell at them in Dutch, German, Russian, Hebrew.

- Here, run, that's ours.
- Hilda, keep an eye on the boys. I am quite capable of recognizing our suitcases.
- Hey, group from Russia, our guide is waiting outside. He didn't just grab our money and ran. No, he is here.
- I just knew it. It's lost! I told you, only carry on. No? But you don't listen. So, now, you'll be wearing same underwater for 10 days. And no makeup either.
- Izik, get off the carousel!nSharon, get him off.
- And why Sharon? All of a sudden you have no hands!?

Am I in the famous Odessa's market? Jerusalem shuk? My niece wedding in Baltimor? Synagogue picnic in Buenos Aires?

A girl at the passport control quickly switches from Hebrew to English, to German.

-Nothing to declare?! Green corridor.
Tan guy with automatic gun guides the groups repeating this phrase in at least six different languages.

The colorful, noisy, and larger than life crowd spills over to an arrival hall, just to be greeted by twice as noisy and colorful army of relatives and friends.
The hot November Israeli sun is shining  over Iziks, Haims, Sharons, Alexis, Stasiks, Azamats, Marinas.  People hug, kiss, laugh, cry. The air is thick with emotions and a mixture of several dozens languages.  The woman from JWRP with the small Israeli flag waves fiercely and smiles widely:

- Welcome home!

 I'm in Israel. Let's the adventure begin.

Monday, September 5, 2016

Ann Arbor

Ann Arbor. I have a love-hate relationship with you. I love your intelligence and unbelievable opportunities you offer. I hate you for this incredible intelligence: it took me years to actually understand your smartness and your generosity. I love your rhythm, your music, the orange glow of the old buildings' stained windows.  I resent you for forcing me to focus all my efforts on mastering English and leaving me with no time to appreciate your beauty.

You were amazingly kind to your children, but I felt neglected: they knew your rules and I had to adjust to these foreign values. 

Ann Arbor, the city where everything moves at a rapid speed, one's heart is always pounding, and eyes are filled with wonder. The experience is exhilarating, but allows for no doubts and mistakes.  When I first met you, I was young and inexperienced. I had to learn.  To learn how to be a wife, a mother, an independent human being, and an American all at once and you had no patience with me. 

I needed someone to take me by the hand and slowly explain the colors of your kaleidoscope; you wanted me to quit stalling and achieve.  You were pushing me ahead and punishing for errors. 

I was lost, terribly lonely, and miserable. I survived. You, Ann Arbor, expected nothing less, but preferred more. I hate you for providing no guidance and allowing me to blindly stumble into avoidable mistakes. I love you for affording me the chance to make these mistakes. For having my son grow up among your intellectuals. For concerts in Hill auditorium and Power center. For incredibly well stocked Russian books department at the grad Library.  For the immense cultural diversity of North Campus. I hate you and myself for not meeting all the expectations. I'll continue struggling. Maybe, one day, my love-hate will morph into something else.

Saturday, July 9, 2016

Лас Вегас, как водится, поразил воображение размахом: все сверкает и переливается, гостиниц все больше, разброс все хаотичнее, архитектура вычурней. Может, они на свет лезут? Короче, бохатство, роскошь, и золото-брильянты.
Внутри гостиницы Лас Вегаса также роскошны и претенциозны, как и их фасады. Но... Встретились как-то Эйфелева Башня, фонтан Треви, Статуя Свободы, площадь Святого Марка, Пирамида Хеопса на одном пятачке... Только в Лас Вегасе!
Как и шоу Давида Коперфильда. Мотоцикл, Кадиллак, динозавр, корабль инопланетян  появлялись и исчезали непонятно как и непонятно откуда. Чудеса... В них так приятно верить.

 As always, Las Vegas struck the imagination: everything sparkles and shimmers, the new  hotels are numerous, the styles are chaotic and artsy. Opulence, luxury, fake gold and diamonds. Viva Las Vegas. The hotels inside are as kitschy  and grandeur as on the outside. But, Fountain de Trevi, Saint Marcus Square, Stature of Liberty, Eiffel Tower, Pyramids of Giza, - all in a mile radius - only in Las Vegas! The David Copperfield show topped the experience. First the monocycle, then green Cadillac appeared on stage out of thin air. How does he do it?!Who cares, it's magic and Magic  doesn't need to be ruined by explanations. Only in Las Vegas!

Wednesday, March 30, 2016

Тетя Жанна

Тетя Жанна- в стоптанных туфлях, c обглоданным маникюром и доморощенным пиджаком, была когда-то вполне хорошенькой, уверенной в себе студенткой с кудрями и надеждами. 

Тётя Жанна не вышла вовремя замуж. За хоть кого, за хоть какого защитника и добытчика, чтобы, если уж не достаток, так хоть подруги не дрожали бы за своих котиков-вдруг уведет сокровище-, и в гости - не одна, и на работе пожаловаться, короче, хоть алкаш, да свой.  Жанна проискала- прождала  лучшего. Она же хорошенькая была, в кудряшках и тонкой талии, а еще умненькая и рукастая, но время как-то предательски быстро поскакало не в её сторону, нормальных и не очень разобрали, остались подержанные, а потом и тех не стало.  

Ей было уже за 30,  карьера не делалась, внешний вид просачивался, денег на одеться, - да что уж там, на поддержание штанов, - и то не было,  а без хорошего вида и поиск сложнее, вот и получилось, раз, - и с ярмарки, а впереди только  хуже. 

Соседка Зубкова посоветовала -роди. Бред, конечно.  Какое роди?  На Зубкову саму посмотреть - горе: с двумя детьми в комнате, в общежитии.  Но мысль задержалась. Как говорится, будет кому стакан воды подать в старости. И хотелось мальчика. Вырастет, откроет свой бизнес, начнет зарабатывать, матери квартиру купит, машину. 

Летом приехал брат c семьёй. Решила  посоветоваться, он отмахнулся: "Да, брось ты! Знаешь, сколько сейчас дети стоят?" Потом все сломанное починил и пошёл с соседскими мужиками пить пиво. Остались дома с его женой. Раньше в институте дружили. Собственно, Жанна и познакомила её с Сашей – братом. Но потом всё как-то распалось,  разбежалось. Света – так жену- подругу звали, выйдя замуж и родив, ревностно следила, чтобы Жанне не перепадало ничего с братниного плеча, помощи там, времени или, не дай Бог, денег: все в семью. Но в тот вечер все пошло неплохо. Света радовалась, что так необременительно и при этом ощутимо удалось помочь Жанне. Всего делов, как Сашке пару часов молотком постучать, и одиночке подмога, и живи у Жанны весь отпуск бесплатно, город-то хоть и без моря, но южный, а до пляжа на автобусе, полтора часа и- там. 
- А что тут думать!", -сказала Света,- Конечно, роди, у тебя же квартира, это главное, а родишь, и ребёнок - навсегда с тобой. Потом, глядишь, как мать- одиночка на расширение подашь. Не, и не думай. Годы-то идут, потом и мужика для этого дела не найдешь. Кому перестарки нужны!

Все было правдой. Квартира в малосемейке, 14 квадратных метров, плюс кухня и санузел.  Жанна получила её чудом. Давно, еще когда были распределения после института, пообещала молоденькая с кудряшками одышливому начальнику из профкома, что типа, ну, сами понимаете, а тут, как раз, разнарядка пришла поддерживать молодежь, вот он и решил-  двух зайцев. Ну, с любовью Жанны ему обломилось, но по молодым специалистам отчитался достойно. 

Она все понимала, что тянуть одной, без помощи, – это же пытка. И вообще, где мужика, как Света предостерегала, найти для этого- самого дела? Но уже представлялся ребёнок, хорошенький, в комбинезоне, обязательно мальчик, она ведет его за руку по бульвару и все умиляются. А потом в школе, выдают ее мальчику грамоты, и он бежит к сцене, и оглядывается на мать, и жмет руку учителю, и все завидуют и опять умиляются. 

Ночью не спалось, она переворачивалась с бока на бок и все думала, как же так получилось, что одна. Давно, на практике, к ней приклеился парень. Красавец- еврей. Она тогда, наверное, всем, ну, или почти всем мужикам на заводе нравилась, - стройная, быстрая, улыбчивая,-  но те, матерые, за тридцать, казались клыкастыми зверьми из другой, взрослой жизни, только зазевайся - съедят, а этот худенький, смуглый, с темными глазами.  На выходные поехали на заводскую турбазу.  Он весь день не отходил, и танцевал только с ней, девчонки завидовали- жуть, а потом провожал до комнаты и целовал нежно, и губы, и виски, и глаза, и сердце сладко сжималось. Они встречались год, ездили друг к другу, и дело у обоих шло к распределению, и ей казалось почти решенным, что вот сейчас, после сессии или после диплома, вот-вот он сделает предложение, а он что- то мешкал, хотя она и родителям давно уже сказала, что Леня- еврей, и они пережили это вполне спокойно, только мать всё же заметила: " Это все, конечно, понятно, - красавец, но все ж чем тебе ваши-то ребята из класса не подошли, вон Слава Воронков или еще кто?" А целовались уже так, что губы синели, и она, собравшись с духом, как бы невзначай поинтересовалась, какие планы после распределения. 
- Мы с семьей- в Штаты. 
- А..? 
А в голове уже разрывалась бомба. "С семьей?!?! А я? А меня? А как же?" И даже сейчас, уж сколько лет, а задрожало- защемило обидой. 
- Я перед отъездом попрощаться приеду, где-нибудь в начале июля. 
Потом, уже после распределения, всплыл какой-то женатый бухгалтер, потом, в доме отдыха-  врач с золотыми зубами и взрослой дочерью, потом престарелый милиционер, мучимый язвой желудка, и...  Куда все ушло?... 

На Дне Рождения Зубковой, в жаре и тесноте, ее прижало к какому-то бледному и потному. Распаренная Зубкова, мечась с салатами между кухней и комнатой, глубокомысленно подмигнула и скосила глаза на водку. Потом раздраженно выдрав руки из-под подноса с тарелками, придвинула бутылку и пропела с надрывом: "Ну, за именинницу!"  Бледный налил, потом себе и ведомый Зубковскими глазами- Жанне.  
Выпил, повторил. Смотрел зло, тяжело. Несмотря на закуску быстро захмелел, сжал руку и неожиданно, без прелюдий выдохнул: 
-Ну чо, пошли?
-Так Зубкова сказала, что ты- того. А я щас один.  
- А что она тебе еще сказала?
- Нет, не хочешь, я че. Мы с Зубковой в одном цехе.,, 
И Жанна увидела, что ему неудобно, что все это был кураж,  и ей он поэтому стал как-то сразу если не мил, то хоть не противен. 
- Мало ли, что Зубкова сказала. Она много чего говорит. Давай еще посидим. Сейчас караоке начнут. Я люблю. Меня Жанна зовут. 
- В курсе. Зубкова мне ... 
- А что еще Зубкова тебе... , вездесущая наша?

Они досидели почти до последнего и в комнату поднялись шатаясь и давясь пьяненьким смехом. В темноте, еле раздевшись, упали в кровать. Ушел он, Жанна еще спала. Но к вечеру вернулся с бутылкой, букетиком и историей про ревнивую, равнодушную жену, детей, которым скоро в институт, а денег нет, про пилеж на кухне, козла-начальника, стерву тещу, огород и раздолбанную шестерку. Классически по-бабьи подперевшись рукой она смотрела, как он доедает недельный запас котлет и думала, что надо выпить, потому, что потом - с ним в постель, а не сильно и хочется, и воды горячей нет весь день, и вроде кончается зубная паста. 

Забеременела она, не смотря на возраст и зловещие предсказания подруг, быстро и тут же все эти ужины и жалобы прекратила. Он недоумевал, начинал вдруг говорить о разводе, о все сначала, и ребенку нужен отец, но приходил уже даже без бутылки и она, глядя ему в переносицу, молча подсчитывала, сколько сможет сэкономить на детскую коляску и одежду, а если в это время еще и шить...

Жанка, Жанночка, Жанна Николаевна, была, да вся вышла, а вместо - тетя Жанна, усталая тетка.  В беременность она сильно отекала, ходила в шлепанцах- ничего не лезло, лицо пожелтело, плечи и руки налились. Родила, но легкость не вернулась, а килограммы помножились на вяжущую, тягучую усталость.  День и ночь, утром и вечером, девочка громкая, требовательная, мокрая, голодная, красная от крика, недовольная, беспомощная. Из мечтаний о сыне только имя- Александра.  И мысль: "Зачем?"  Пусть не было ничего, но и не должна никому. И никого ни о чем не надо... Да, что там, из дома не выйти.  Поначалу все шли и шли, несли подарки и советы, заходил и он, сначала с деньгами, потом с заботами и жалобами, но крики, пеленки над головой, халат в подтеках от молока, посуда с засохшим детским питанием, стертое Жаннино лицо с красными бессонными глазами  и космами по бокам делали свое дело, и визиты  один за другим сошли на нет. 
Она крутилась,  а жизнь давила. Деньги на лекарства, на врачей, на ползунки, комбинезоны, сапожки, дни рождения, говорящую азбуку, плюшевых котов, фрукты, гимнастику, танцы, костюмы, подготовительные занятия, витамины, репетиторов, отпуск, деньги-деньги, а я маленький такой.  А из зеркала смотрела тетя Жанна, мать- одиночка с обглоданным маникюром, змеящейся по пробору сединой и талией, лезущей из  доморощенного пиджака.  

Посмотришь назад, а жизнь- унылое, примитивное клише. Все, как у всех. Ну, как у большинства. Два развода, пятеро детей, трое из них - от прошлых браков его жен, но учебу он оплатил им всем, пенсионный фонд, Колорадо в марте, Флорида зимой,  а летом - дом на озере в Миннесоте с детьми, женами, родителями жен, их братьями, сестрами, новыми мужьями и детьми от новых  мужей. Он пахал, сначала по ночам мыл супермаркет, а днем бежал в колледж, где с другими эмигрантами учил английский. Потом университет- спасибо первой жене, это она - его инструктор по английскому - убедила, да, что там, заставила получить американский диплом.  Он и сейчас не понимает, как продрался через все эти syllabi, экзамены, зачетные очки, кондуиты на своих же одногруппников, интервью, непонимание простейших вещей, в которых эти умненькие, уверенные детки выросли.    

Первая работа, слабый английский компенсировал 12-часовым рабочим днем, сократили, нашел другую, и так раза четыре. Депрессия  и комплекс неудачника впились короткими клыками, - и не насмерть, и не отступят. Вкалывал он уже и без выходных, хватался за все, и унитазы проектировал,  и бумажки перекладывал, и молчал, и поддакивал. Первый развод, он молча подписал все бумаги - он был ей сильно обязан, а потому смиренен - и взамен получил лето с дочкой: жена перебралась в Сиэтл к нормальному человеку с нормальным представлением о работе для жизни, а не наоборот.  Новая семья, кредиты, страховки, дома, переезды, частные школы, Мастер в бизнесе, еще больше  работы, БМВ, как кризис среднего возраста, пробежки по утрам, лишний вес, салат вместо стейка, очередная пластика жены, еще развод, сразу же, как дети уехали в колледж, и лучший, единственный друг - старый бурбон. 

Чего он, собственно, полетел сюда? Играть в поддавки? Он знал это по общению с русскими, что приезжали к ним на работу или в гости.  Да- да, здесь у нас тоже все плохо. Да-да, вот на родине сейчас все прекрасно, а будет только лучше. А как будет? А все равно как. Ну, театры, ну, язык, ну, ностальгия. Говорят, волнение переполняет, всё же встреча с молодостью. Он прислушался. Не переполняло.  Да, так чего он схватился за эту конференцию? 

В Шереметьево, едва вышел за перегородку, подскочили таксисты.  
- Куда едем?
- В любую точку, недорого! 

Он прошел не останавливаясь, и, к счастью, тут же увидел парня с табличкой и его именем. К парню жался людской табунок, треть из них летела с ним в одном самолете. 

Поселили их в общежитии для иностранцев, в комнаты с высоченными сталинскими потолками, горбатым линолеумом, и убогим, наспех и подешевке сделанным ремонтом: плитка с отбитыми углами, кран капает, краска на окнах скручивается тонкой белой стружкой,  узкая, заправленная тонким одеялом кровать. 

На выступлениях он маялся от буквального, и оттого бессмысленного перевода, от тягучих, формальных речей российских организаторов, от их вежливого равнодушия к приглашенным. Зачем он здесь? Кому все это нужно? Мужик, с которым вместе прилетели,  скрашивая неудобство улыбкой, попросил уточнить, что же все-таки говорят докладчики, и он стал объяснять, и коллеги один за другим сняли наушники, чтобы избавится от лезущих в уши, ничего не значащих слов российских синхронистов и, наконец, понять смысл происходящего. 

Перевод неожиданно придал смысл его здешнему пребыванию и как-то даже примирил с самим собой.  А в столовой он обрадовался гречневой каше с мясом, винегрету и сочням с творогом. Детство поманило мягкой лапой,  и на подносе ко всему прочему оказалась тарелка щей с островком сметаны в середине и компот из сухофруктов. Потом, уж совсем непонятно зачем, прихватил еще и манную запеканку с киселем. К своему удивлению он все это быстро и весело съел, объясняя удивленным американским коллегам, что страшно, оказывается, соскучился по простой русской еде, а его американские жены о таком меню и не слыхивали. 

На конференцию он не вернулся. У метро купил пломбир "48 копеек", ошалев от названия,  и стремительно проглотил, откусывая огромные ледяные куски.  Потом разобрался с билетами и поехал кататься по кольцевой.

- Люди входят и выходят, продвигаются вперед... 
Люди были другими. Моднее, ярче, раскованнее. Люди были такими же: взгляд внутрь, раздраженно и настороженно. 
- А ведь ничего, в сущности, и не изменилось. Может, и к лучшему. 
На Комсомольской он пошел к вокзальным кассам и купил билет на ночной. Потом нырнул назад в метро и вынырнул у ГУМа:  провинциал, он Московские магазины знал плохо, только главный торговый центр страны. В ГУМе обалдел от цен, нарядов, толпы, модельных фигур, парфюмерной отдушки, огней, децибел и размаха. По-туристки, все сфотографировал с обязательным Селфи у фонтана, купил на кредитку сережки, в Сбарро разочарованно - дорогую пиццу, реанимированную из замороженной и, с детской радостью читая русские указатели, поехал в метро к поезду. 

-За-чем, за-чем, на-до, на-до.  
Он стоял в коридоре, провожая взглядом черные деревья. Куда он едет? В свой город? Не греет, да там и нет никого. Все в Израиле, Германии, Америке, горстка, может, еще в Канаде. А тогда куда? В прошлое? А там он, как в детстве говорили, плохо поступил. Даже совсем плохо.  Встречались, она надеялась, и девственности он её лишил.  Но… А куда было тащить? Это большой вопрос:  человека с собой взять или там кого-то найти? Вот так приедешь вместе, вроде проще, всё же свои люди, общие интересы, легче бороться, а человек- в сторону и повис на тебе. Он это миллион раз видел. 
- Зачем мы сюда приехали?  Зачем ты меня сюда притащил?  Еда- яд. Люди никчемные. Да я бы? Да там бы! 
Документов на нее тоже не было, а это бы отложило отъезд. И родители были против: другой социальный круг, сам понимаешь, ты что, маленький, мы в ответе за тех, кого приручаем, а ты сам еще ребенок. А он сам? Побоялся он сам, и всех делов. Ответственности, неизвестности, конфликта...
- За-чем? За-чем?
Такси решил не брать. Адрес и карты- спасибо Гуглу и симке с интернетом  - повели по темному, едва просыпающемуся городу.  В Москве - серая слякоть, а тут сугробы,  шершавое зимнее солнце, иголки мороза на щеках. 
- Зайти?
Идея испугала. 
- А если? И чего он хотел? Индульгенции? 
Ждать под окнами девятиэтажного, облупившегося монстра показалось надежнее. И она вышла.  Тетка, в коричневом пуховике с серой нашлепкой на голове, и закружила по магазинам, подолгу задерживаясь у прилавков и мало покупая, а через морщины и усталость уже проступало прежнее, и он поспешил, боясь отстать и потеряться. 

А дядечка-то странненький. Сашку сначала как ожгло: отец. Но нет, отца она, хочешь-не хочешь, знала. Приходил пьяненький, перед праздниками. Мать, конечно, гнала, да и зачем ей он, но всё же. Путевку в прошлом году на море откуда-то взял. Мебель помогал затаскивать. Противно, когда целовать лез, от него куревом всегда несло и всем другим, но она увертывалась быстро. 
Знала, но все ж, а вдруг этот красивый, пахнет вкусно, ногти на руках такие,-  правильные, пальцы длинные...  Мечтнулось. Но по темной кучерявости, носатости и тонкости, как зажглось, так и остыло.  Мечтать не вредно, на такого отца им не рассчитывать. А кто тогда? Друг? Цыгане шумною толпой...  Раз в год приезжала к ним толпа- мужики, тетки, друзья- одноклассники - , пили, пели, орали друг на друга, ржали,  мать их обожала.    
Не-е-и.  Этот, вообще, какой-то иностранец. Точно, иностранец, у Ирки Гольц дядька такой в Германии живёт. Останавливается в гостинице, тащит чемоданы подарков, а его все ненавидят, чего он им квартиру не покупает, сам-то, поди, богатый, раз в гостинице и все такое.  

Мать его не узнала, а через секунду вспыхнула и молнию на пальто начала туда-сюда гонять . Они так и стояли молча, пока он к Сашке  не наклонился: "Как зовут? А сколько лет?" Стандартный набор. И обрадовался, услышав Александра. 
- Ты ее Саша зовешь? 
Да уж не Шурочка из бухгалтерии, но отфутболить грамотно не успела.
- А у меня Алекс, я называю Эли, а Саша, вот, не прижилось, слишком, эээ, foreign, иностранное. 
Эли, значит, или Алекс. Ну ладно. У нас-то тут по-простому, село-с.

Видно было, что мать его в дом приглашать -ни за что, Сашка прекрасно понимала, что из-за убогости, но деваться было некуда. 
- Пойдемте, а то холодно. У нас бедно, мама одна работает, помощи нет. Извините.
- Да что вы, Саша. Это все нормально.
Вот так, "что Вы." Не баран начихал.

В квартире мать зажалась, не знала, как повернуться, что сказать. Стыдилась бедности, а она- из всех щелей. Неприятно, но что уж сделать: мужика у них нет. Денег достать негде. За работу- не заработаешь.  Мать и так, как рыба об лед, за все хватается.  И ей твердит, мол, учись и все такое.  Учеба, туда-сюда...  Ерунда это все. Нет лапы, ты- никто. Мать, вроде, тоже понимает, но другого не знает. А другое, - это валить отсюда.  Не патриотично, а факт. Мать обвиняет в цинизме. А это - реализм. Нормальный реализм, который  все понимают.  Все. 

Да, так дядечка иностранец может помочь. Мать ему, конечно, ничего не скажет, ей неудобно, а я-ребенок, ребенок бесхитростно так и вздохнет, и в глаза посмотрит. Мол, милый дедушка, Константин Макарыч, забери меня отсюда, нет больше мочи...  Тем более он галантный, скромный, - Вы, пожалуйста,-  таких быстро за жабры можно взять. 

 И имя у него оказалось правильное, - Линард. Вообще, конечно, Леонид. Он так и сказал, меня все Линард зовут, но здесь, конечно, Леонид. Леня. 

Этот Линард её и добил или вдохновил, как повернешь. План родился  быстро, чёткий, ясный, как будто она придумывала его всю жизнь. 
-Мам, а как вы познакомились? А фотки  есть? Это вы? Не, серьезно?! Молоденькие! Худенькие такие, хорошенькие! А это где? А это?! Смешно. Одеты так. Не, классно, правда, мне нравится. 
А они уже сидели ближе и улыбались чему-то общему.
- Может, пойдем в город погулять.  Или в парк, на лыжах. 
Мать как-то послушно умчалась переодеваться, и парк тут же показался лучше: в спортивной одежде Жанна выглядела стройнее и моложе. Такси  покатило их к лыжной базе, где все было точно, как в кино:  зимний солнечный лес, неуклюжий иностранец, смех, мороженое в инистых стаканчиках, бледная синева над головой.  Они с хохотом валились в сугробы, потом тянули  друг друга вверх и, умирая от смеха, бухались  назад.  Он лыжной палкой сбивал снег с деревьев, вихрастые фонтаны белили ресницы, и он варежкой стер матери таяющую зиму со щек.

Успех был на лицо, его надо было закрепить, и по плану нарисовался ресторан, маленький, уютный, с ностальгическим меню и старыми песнями о главном, которым он обрадовался, как родным и подпевал в голос. Владельцы - родители одноклассницы, Нины Музычевкиной, поняли все с полуслова и устроили, как просили. Нинка вообще все видела-знала, и загнанную Сашкину мать, и малосемейку, и мечты с амбициями, да и делать много было не надо: столик в уголке, музыка подходящая, милые улыбки правильного персонала.
- Спасибо вам, что пришли. У нас ресторан семейного уклона. 
- Всегда  приятно видеть такие чудесные пары. 
- Разрешите вашу жену пригласить? 
Это Нинкин отец от себя постарался. Мать вспыхнула, и Линард перехватил инициативу. 

За десертом несколько раз зазвонил телефон.
- Да возьми уже, сейчас разорвется. 
- Саша, это тетя Оля Зубкова. Просит переночевать у них. Бабушку рвало весь день, Сергей а рейсе, а ей за ночную вдвое платят. Так что, давайте домой, я переоденусь, Лене  постелю и поеду. 
И такая серая тоска поплыла над десертами.
- А хотите я у Зубковых переночую? У них Жорик и панель. 
И - ах, и полетели. Жорик, он такой забавный, все понимает, даром, что собака, и панель прямо к компьютеру подсоединена, все, что угодно можно смотреть.  Как цитирует их учительница Надежда Юрьевна, "Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад."  Рад, рады.  Как мы рады, как мы рады, что мы все из Легинграда. Откуда это? Как уж все рады, как рады. И Жанна, и Зубковы, и Нинка, и Линард этот. Рады, что свалят? И что ее так вдруг дернуло? Да потому, что она, Сашка, не просто была рада, она была создателем ПЛАНА. А рады-не рады, это так, фигня, эмоции. 

Утром  она пришла, как раз под семейный завтрак с кашей, творогом, вареной колбасой, черным  хлебом, маслом на блюдечке с отбитым краем,  с черничным и малиновым вареньем на таких же, слегка подержанных инвалидах, непригодных для чая.  Мать  сверкала глазами и белым бюстом в вырезе черной итальянской кофточки из праздников.   Линард суетился. Он  сбил плечами со стен какую-то чепуху, украшающую их пенал, и был взволнован. 
- Ну, как бабушка, Жорик и панель? - спросил он. И улыбнулся, взглянув на Жанну. Жанна смотрела на экран ноута.  Линард намазал хлеб маслом, накрыл колбасой и положил на ее тарелку. 

Картинки посмотреть было кстати. И на на экране мелькало то, что должнО. Линард у серого БМВ на фоне нереального двухэтажного дома с колоннами.  Линард с мальчиком и девочкой у моря, на водных мотоциклах, у каких-то скал, в парке, с парнем в черной мантии и квадратной шапочке. Люди, дети, старики, машины, пляжи, дома, озера, лес, зубастые улыбки, еще улыбки и вокруг, везде  - Америка. 

А еще через два дня она услышала его разговор по мобильному кем-то из посольства.  Говорили  по- английски. Слова travel и visa она поняла.

В его второй приезд они встретились в Москве,  и столица ее покорила.  Из  Москвы,  в купе,  с откидывающейся полкой, на которой уже была заправленная постель, они прибыли в Питер. В поезде еще были мягкие, синие  тапочки в мешочке, ужин и завтрак, поданные в запаянных  пакетах, А утром их тоже, как и в столице, встречали, возили, кормили в ресторанах, а вечером в гостинице, в прекрасной, как дворец, только меньше, комнате, надо было быстро-быстро переодеваться и бежать в театр, не на елку, а просто, на спектакль, в будний день.  И все это, все это была другая жизнь, и даже лучше- начало новой, еще более прекрасной и необыкновенной жизни. 

Разрешение на выезд отец дал в момент. Она позвонила ему накануне, назначила встречу в парке и, напирая на каждое слово, сказала, выученное за Иркой Гольц: "Мы уедем. Закрепимся! Получим документы, и вот тебе- выход в мир.  Ты- мой отец. Захочешь, тебя по-любому выпустят. А за тобой и всех твоих, остальных. Понимаешь, да?"

Визу они тоже получили как-то на удивление без проблем. Мать все вспомнила, и как познакомились, и как расстались, и как снова, через столько лет...  Тетка в окошке кивнула, знакомо, сейчас это бывает, социальные сети... И штампнула визу в паспорт, даже не посмотрев на старые, поблекшие, черно-белые и последние, яркие цветные фотки.  

- Господи, побыстрей бы. И что бы не передумал. Быстрее, милый...  Ну, не хочу я это все. Бедность, жалкость, нищету. Могу, привыкла, но не хочу.  Я туда хочу, где гостиницы с массажным душем, рестораны на обед, где буду я Алекс, как все.

Женщина с девочкой, да, да, вы. Подходите, да-да, вы, и не волнуйтесь. Устали.  Ну, ничего, скоро уже. Да, у нас тут на всех языках.  Китайский вон, польский. Нью Йорк, что вы хотите! Чемодан Ваш во-оот туда отнесем, он дальше по маршруту полетит, а Вам -  к транзитникам, паспорт вы уже прошли, так что молодцом, на терминал А12 и -домой!  Дома и отдохнете. 


Как же все быстро. Испарилось быстро. Нет, началось-то все, естественно, празднично. Особенно Москва удалась и Дисней. Волшебник, маг и повелитель, все в одном флаконе. А вокруг самые настоящие счастливые лица.  Как же приятно делать людей счастливыми.  Крылья отрастают.  В кои-то веки почувствовал, ценят, восхищаются, да что там, боготворят.  Щекочет, да. Но расплата, она за все и всегда. Непонятно, например, зачем она в этой рубашке ходит на кухню? Кто их, вообще, носит, такие самосшитые балахоны, я не видел никогда.  Ночная рубашка - атавизм из другой жизни. Жарит эту яичницу с колбасой. Канцерогенную отраву. Главное, зачем?  Кто просит? И еще заворачивает  в газету, чтобы не остыли, котлеты с гречкой в коробочке от ветчины. От них чесноком - за милю. И, еще, коробочка эта.  Она же одноразовая. Но выбрасывать, нет, это ни-ни, все тащим, все копим, скоро одноразовую посуду мыть начнем.  И гречка. Jennica, его секретарша,  даже поинтересовалась, это что за корм для птиц, альтернатива quinoa?   А приходишь, кушать-кушать, не есть, а именно это, кушать.  Старосветские  помещики.  И штаны тренировочные, и просит исправлять её, так называемое, произношение. Я, конечно, тоже с нуля начинал, но "инкАм" и "велкАм"! Это уже за пределом. И смотрит, и ждет, и боится.  Затравленно так, боится. Воистину, мы в ответе за тех кого приручаем.  Да нет, тут не поспоришь, надо, все надо: и машину водить, и английский, и интеграция с адаптацией, все надо, но как же неохота со всем этим возиться! Брать дни, ехать куда-то, договариваться, объяснять, время тратить, за ручку водить, утешать.  С этими councils  или русскими общаться. А еще по магазинам, чтобы внешний вид, хоть какой. Я ведь сколько раз уже, покупай, что хочешь, так нет, еще и спрашивает, и уговаривать надо. Ей неудобно видите ли.  Бред какой-то! И детям своим её надо показать, а они, это точно, - с понимающими ухмылками...  Нет, дави, дави раздражение. Дави. А зачем? Зачем! Нет, вы мне скажите, зачем!!! Как он во всем этом оказался?! И как же все было просто! После работы- в зал, personal trainer, сауна, бассейн, потом - домой, включить House of Cards, налить коньяка...  


Я же вижу, что его раздражаю. Но, что делать? Ну, не знаю я, что делать!!! Долблю этот английский с утра до ночи, так ведь под пятьдесять, что  в голову-то полезет.  Готовлю. Стараюсь, повкуснее, а он - не надо, я на работе поем. Хожу по городу, туда-сюда, а то крыша съедет. Спасибо, компьютер этот в телефоне ведет.  Проятный такой женский голос, вот он со мной и разговаривает.  Город, конечно, прекрасный, чистый, зеленый. Воздух- просто в бутылки разливай и пей. Тротуаров, правда, часто нет, и людей вообще не увидишь, так тут и понятно, зачем дороги, если все на машинах.  Мне бы тоже надо научится... Но его деньги тратить как-то неудобно, хоть он - ни разу.  Но одно дело-продукты, одежда там.  А тут ведь, машина, учитель, чего- нибудь еще.   И  так все просить приходится, каждый шаг.  Никого ведь кругом. Никогошеньки.  Одна. Целый день- одна. Сашка в школе, потом еще дела у нее там. Сразу же другая стала, говорит со мной по- английски, типа, мне тренироваться надо.  Он - чужой человек. Совсем. Холодный. Иностранец. И какая же смертная тоска в этом стерильном раю. Господи, какая же звериная, одинокая, черная тоска.  Да что же мне делать -то!?  Что же мне делааать?!!  Как я? Куда я? Одна.  Вой- не поможет! 

Опять мать утром выползла ее провожать.  Каждое утро готовит ей и Линарду завтрак, кааа-шку, яички, творо-жоо-ок.  Поешьте горяченького. На весь ведь день уходитееее. А потом еще на улицу несет,  провожает. Ей говоришь, просишь, сиди, ты, дома, нет, забота, понимаешь.  Интересно, что она делает целый день одна? С ума же можно сойти. И сколько можно повторять, чтобы перестала  заворачивать еще и эти stupid lunches.  Lunches в столовой, нет, в cafeteria. Картошка, еще горячая, каждая палочка в чудесном кетчупе,  ужасный, вредный Макдональдс, с мягкой белой булкой и котлетой или курицей, пицца, всякие мексиканские таки, буриты и чипотле, кока-кола, каждый день, сколько хочешь, все, что хочешь. Как она всё же здорово все сделала! Никогда больше. Никогда! Бедности этой, общаги, вонючих  толчков без сиденья, ржавых - кап-кап, китайская пытка- кранов на кухне, соседей, водки, ора Зубковой, презрения училки, потной маршрутки, отца со слюнявыми поцелуями, грязи, пылищи, копеек, смердящей, затхлой безнадеги. Никогда!  У нее тут test по social studies,  дорогущие, как у всех!, кроссовки,  еще мальчик один на математике посмотрел так, ну, со значением.  А мать. Да, разберется она, уж, как -нибудь. В Америке же.   Ну, и Линард. Надо с ним, кстати, насчет спорта посоветоваться.  Во- первых, спорт тут - все. А потом, люди любят давать советы. Вспоминать. Делиться. Это сближает. И волосы надо покрасить. В блондинку. Это модно, как popular девчонки.  Все, подъехали, пошла я, мой милый желтый автобус. 

- Hi, how are you?
- Fine, and you?
- Perfect! Just perfect. 

Жанна, Жанночка, Жанна Николаевна, в куртке и с нелепой, ненужной в этом климате, нашлепкой на голове.  Алекс-Саша, уводящая в сторону глаза. Линард, в беззвучном БМВ с тонированными стеклами. Три этажа и четыреста метров сзади, изумрудная лужайка с розами и азалиями перед глазами; и она - одна посередине. 

Наталия Рехтер

#рассказ  #история   #повесть #маленькаяповесть  #жизнь  #семья #дети #родители #эмиграция