Tuesday, April 15, 2014

В Славуте. Подруги.


Ирочка Бергер была принцесса. Худенькая, с желтыми прозрачными волосами и такими же платьями, она страшно нравилась мне своей кукольной бестелесностью и сонной согласливостью.  Очевидно Ирочка получала такие же указания, что и я, а потому мы чинно садились на общее крылечко сзади и вели светские беседы. 

Беседы вертелись вокруг двух тем.  Сначала, где и как сделать секретики. Секретики были  богатства, закрытые большими осколками бутылочного стекла (Pебьенку?! Осколки?! Мышигынер- сумасшедшие!). В богатства входили кусочки серебряной фольги (вибрось тут же, конфету тебье бабушка не для этого дала), цветочные шапочки (что ты там уже рвешь? cьядь спокойно!), блестящие пуговицы (опьять под диван лазила, тьебе там надо?), дохлые жуки (вей з мир! она хочет моя смерть!) и подобное нельзя. Для них надо было выкопать ямку (отойди от земля! ты что забыла, какая ты худая!), живописно это богатство разложить, прикрыть стеклом (про стекло вы уже слышали) и засыпать сверху землей (Готыню, почему этот ребьенок любит эта грязь!), а место обозначить чем-то незаметным, вроде сломанного куста, разорванных кусков газеты, трупика птички, старой тапки  или шалашика из веток, чтобы потом раскопать и любоваться. 

Второй темой светской беседы были мальвы, росшие по всему периметру забора, а, значит, обязательно на вражеской территории. Именно поэтому нам обеим они были недоступны, а от этого еще милее. Цветы мальвы необыкновенно подходили для надевания на спичку, что немедленно превращало их в платья для принцессы.  Мы мечтали о том, как устроим бал, завьем в луже парики из стебельков одуванчика, наденем их на спички, сделаем кареты из листьев и жуков...  Мне становилось страшно, от того, что могло случиться, если бы наши бабушки могли слышать наши мысли.  

"Что ви сидите, как мьертвые. Зачем я разрешал тьебе эта гулять. Bыйди и ходи. Cкоро кушать!"  

Чудеса не переставали случаться! Не веря своему счастью, мы пулей мчались на улицу, a там, перед домом уже было два надежных поста.  Со стороны Бергеров сидел ее муж, худой, сгорбленный и, очевидно, не нужный в хозяйстве, а потому отпущенный на легкую работу- сидеть на стуле и следить за внучкой.  С нашей стороны - была Перл.  Она тут же засыпала, голова ее откидывалась назад и Перл негромко, но внушительно храпела.  Я, не зная, кто такие битюги, которые ломят- помните, так о Перл говорила моя бабушка,- думала, что это что-то вроде дельфинов, с таким же как у Перл чуть выдвинутым носом, но храпящих. 

 Перед домом нужно было фланировать.  Если кто когда слышал это нафталинно-паточное слово--сообщите.  Не представляю, как оно прокралось в славутский быт, но, взявшись под руку, мы фланировали, а соседи с улицы и бабушки из окна умилялись. Умилению и чинности было отпущенно недолго. Несмотря на неусыпное бдение стражей, соблазны так и набрасывались со всех  сторон. Очень скоро к нашей сладкой парочке присоединилась Дина, тоже гостящая летняя внучка из дома напротив. Дина была на пару лет старше. Высокая, худая, но вся какая-то твердая с крупными кудрями, большими карими глазами и веснушками, Дина в корне отличалась от бестелесой Ирочки и вполне телесной меня. Как моментально выяснилось, Дина занималась легкой атлетикой, носила брюки, ей разрешалась улица, у них в школе в Харькове преподавали украинский и она умела на нем разговаривать! Чтобы ну просто окончательно убить меня и Ирочку, растущих в моно-язычном российском пространстве, Дина мешала русские и украинские слова. "Шо вы ходите, туда-сюда, как на привязи, давайте краще  тренироваться!"

Краще тренироваться мы были готовы немедленно. Дина,  постукивая циферблат ручных часов, они у нее уже были!, сообщала, что все будет научно. Она засечет наше начальное время, у нее же на часах есть секундная стрелка!, сравнит его со своим практически олимпийским, ей тренер говорил, она, вообще, надежда, и будет нас к нему подводить. Звучало восхитительно. Ирочка шепетом интересовалась, 
-Так она Надежда или Дина? Я, как более упитанная, а, значит, наверное знающая, поясняла: 
"Это у спортсменов псевдонимы. Чтобы никто не догадался, они же потом на чемпионат мира едут." 
-А-а! Все тут же понимала Ирочка, но, тем не менее, не унималась.
-А как она нас будет подводить?
-Будем продолжать ходить и подойдем.

Тут Ирочка, кажется, удовлетворялась, хотя, может, у нее были и другие вопросы, но Дина все это быстро прекращала:
-Хватит болтать, зараз буде примерочный забіг. Вставайте здесь. 

Раздавалось "на старт, внимание, марш", и мы мчались, высоко поднимая колени, от одного стража до другого. 

(Продолжение следует)

#подруги #лето #бабушка #нельзя #детство



Sunday, April 13, 2014

В Славуте

Жизнь у бабушки запомнилось, как что-то неровно-бугристое. Отец появлялся  редко. Сейчас я понимаю, что он был просто довольно еще молодым человеком и поездка в Славуту была для него таким самым банальным возвращением в юность. Домой, в Славуту приезжали его школьные друзья, разбросанные по стране: институтов и, вообще, цивилизации, кроме, конечно, рынка в Славуте было маловато, а после школы что-то надо было делать. Прибывали   с детьми- на тучную  Украину поправить подорванное долгими российскими зимами здоровье. Внуки, пришитые суровыми нитками любви к бордовым бархатным скатертям всегда накрытых столов, наконец-то имели что-то покушать. Их радостно изымали из-под не слишком усердного контроля отцов и намертво опутывали нерастраченной заботой и опекой.  А отцы счастливо бежали! И стремительно сами превращались в детей: непослушных, любимых, прощенных. 

Утро начиналось с еды.  Ели долго, основательно. Налисники, тонкие блинчики  обычно с творогом, но иногда с мясом или ягодами, политые блестящей толстой сметаной.  Вареники, котлеты-ешь, ешь, все свое, из собственного мяса-, клубнику, мелкую, сладкую и душистую, c молоком или тоже сметаной, присыпанную тонким слоем сахара. К чаю шло прошлогоднее  варенье, -новое варилось для следующего года-,  и серый мягчайший ноздреватый хлеб, прикрытый ломтем желтого масла.  "Ви видите эти ручки?!", причитала бабушка, поднимая мое запястье. "Чтобы у ваших врагов были такие ручки, до чего она довела ребьенка." "Она"- была моя мама. "Ну, что (в слове "что" произносились все три буквы) ты застыла, сидишь и смотришь глазом? Кушай масло на хлеб, бабушка сделает тебе немножко здоровья."
Решив что мною поглощено достаточно продуктов и немножко здоровья уже сделано, бабушка говорила: походи там, я пока пупочки пренеброшу. Загадочная фраза, напугав,  гнала из кухни. Мерещились животы, пупки... 

В комнатах было скучно. Я слонялась, стараясь попасть в столбик пыли, открывала пахнущие нафталином шкафы, вытаскивала какие-то  несусветные пальто, платья. Поначалу, стесняясь, просто  прикладывала их к себе, позже, осмелев, натягивала через голову, и вертелась у зеркала. В шкафу жила серо-черная лиса, с острой мордочкой и черными бусинами глаз с одной стороны и настоящими болтающимися лапками с другой.  Сначала лисья мордочка требовала настороженного почтения, но вскоре я уже рычала на нее, а она отвечала подобострастным тявканьем и трусливо тряслась, теряя длинные волоски из слегка траченного молью хвоста.  Однажды за таким лисьим диалогом меня застала бабушкина сестра Перл, я называла ее баба Поля. От неожиданности я намотала лисий воротник на шею, а Перл, попятившись, промямлила: "Играй, играй, мамеле," и, твердо ступая, вышла из комнаты. 

Перл, дяди Семина мать, в бесформенном платье, больших мужских ботинках и коричневых тоже мужских нитяных носках, говорила зычным голосом, громко и отчетливо, но крайне редко по-русски, отчего я ее слегка побаивалась. 

Вскоре из комнаты послышалось бабушкино:  "Что? Идти к этим гызлыным (разбойники на идиш)  Бергер?! Скучно-пучно! Так я возьму ее на рынок!" Бергеров по-соседски любовно-страстно ненавидели.
Но авторитет Перл, не знавшей грамоты, подписывавшейся крестом- это в конце 20 века- и ломившей, по словам бабушки, всю жизнь как битюг, был велик, и через минуту меня уже переводевали в приличное, а бабушка настойчиво наставляла: "Ийди, поиграйся с Ира. Но смотри, ничего у них не ешь, а то подумают, что у меня ребьенок голодный. И не ийди на их огород, чтобы только у нас. И стой у себья на стороне, а начнет Бергериха до тебя дознаваться, так ты молчи, что ты там знаешь, малАя еще." 

(Продолжение следует)

Natalia Rekhter

 #дети #Украина #лето #бабушка #еда #варенье

Saturday, April 5, 2014

Как я ездила на Украину к бабушке. Часть 2. Прибыли.

Утром, перед приездом, все мысли были уже там, в другом. Но поезд, как-то стремительно надоевший, пахнущий не вкусной новизной, а чем-то вчерашним, несвежим, не отпускал, ненужно затягивая прощание.  Еще надо  было доесть помятые, плохо чистящиеся яйца, черствеющий, вчера нарезанный хлеб, горбящийся сыр, отстоять очередь в туалет в окружении одутловатых лиц и полотенец на шее, почистить зубы  рассыпающимся зубным порошком из коробочки с глубокой-глубокой крышкой, которую никогда не получалось открыть не  обсыпавшись, прополоскать рот неприятной, тепловатой водой. Потом прощаться, обмениваться адресами, обещать писать и приехать в гости, сдавать белье... 
Ожидание перемещалось в тамбур.  Я стояла у окна, нетерпеливо перебирая ногами, и, чтобы скоротать время, надышивая круги на стекле.  Круги быстро растворялись, время не двигалось. Отец недовольно, -не терпится тебе, что там делать, в этом тамбуре,-  медленно шел за мной, боком переставляя чемодан в узком коридоре и неожиданно интересуясь чистотой: "Не прислоняйся ни к чему. Попачкаешься."  Его привычно-особый язык меня успокаивал, но к стеклу  я все равно липла, а там вот уже видно-видно, из далекого далека начинали наплывать игрушечные опрятные домики.  Поезд, устав, пыхтел и замедлялся, проводница толстым ключом отмыкала тяжеленную дверь, подъезжал обшарпанный вокзал с громоздкой надписью г. Славута, а с ним куры, белые и пегие, скамейки, короткая асфальтовая платформа, будка "Союзпечать"... 

На перроне, каким-то чудом прямо напротив вагона, стоял дядя Сёма, и я, оттолкнувшись от едва успевшей опуститься подножки и не касаясь земли, прыгала на него, обхватывая ногами и руками, как коала эвкалипт.  

Мать отца и мать дяди Семы были родными сестрами,  их отцы-родными братьями.  В войну, в эвакуации, Сема, как старший, отдавал отцу часть своего хлеба. Папа говорил, что они больше, чем братья. 

Я думаю, чтобы вырасти нормальным человеком, у каждого в жизни должен быть дядя Сема.  Неудачливый, немного  затюканный, самый добрый в мире дядя Сема.  Дядя Сёма с гордостью и обожанием смотрел на отца- помните, красавца, добытчика и кандидата наук-, который из еврейского местечка, бывшей черты оседлости, поступил учиться в институт!, и ни куда нибудь, -в Москву!  Дядя Сёма с тakой же гордостью и умилением смотрел и на меня, просто потому, что я была дочерью его непревзойденного и обожаемого  брата. Он нес меня на руках к машине, поддерживая, чтобы мне было удобно висеть,  и улыбался, а рядом шел отец, нервно повторяя: "Сёма, да спусти ты ее с рук, поставь ты ее на землю. Халепа  же здоровая."  Я секундно изумлялась этой неизвестно откуда взявшейся "халепе", но с рук меня никто не спускал, на землю не ставил,  и это был, наверное, единственный случай, когда дядя Сема в чем-то просто молча не соглашался со своим непревзойденым и обожаемым  братoм.

По дороге, также крепко держа  меня за спину, он вытаcкивал из кармана многослойно завернутый в газету кусок штруделя, потом яблоко, грушу, шоколад, сливу, что-нибудь еще,  и все это тут же пытался мне скормить, приговаривая, ты попробуй, как вкусно, ребьенок весь худой, а отец сзади отбивался, приговаривая, да подожди ты, попачкается ведь вся, дай хоть в дом доедем в нормальном виде. 

С вокзала к бабушке в дом ехали на машине, о которой дядя Сёма договаривался на фаянсовом заводе, где он работал. Помните, каким счастьем в детстве было покататься на машине и как редко это удавалось, ну только если на вокзал с багажом или на дачу.  Отец с дядей Семой садились сзади, я с шофером, и тут же открывала окно, такую хорошенькую треугольную форточку, где стеклышко поворачивалась боком.  В поезде окно открывать категорически было нельзя: "Надует", говорилu с бокового.   "Че открыли , ща пылищи налетит, а мне- мети," строго замечала проводница. "Деточка, закрой окошко.  Не видишь у тети в поясницу стреляет."  А в машине было восхитительно можно. Я высовывала в форточку руку, себя, пусть все видят, отец одергивал,- прекрати-, я не обращала внимания, и ветер дул в лицо, путаясь в волосах и щекоча горло. Я думала, что бы еше такого бы высунуть, в руках оказывалась лента, которую по отцовской просьбе какая нибудь поездная тетя вплетала мне утром в косу, лента развевалась, коса тоже, жаркий воздух стремительно летел навстречу...  Вырвавшись и  на мгновенье взметнувшись вверх, лента плавно исчезалa где-то сзади. "Ну, началось. И когда это все кончится?!"  Притворно  раздраженно, показывая строгость, замечал отец.  "Да она же ребьенок", отзывался дядя Сёма.  Я высовывалась в oкно, надеясь увидеть улетевшую ленту, и yглом глаза замечала, как отец и дядя Сема улыбались, довольные друг другом: отец выполненной ролью строго родителя, дядя Сёма тoмy, что мы здесь. 

Natalia Rekhter

(Продолжение следует)

#бабушка #Украина #машина #поезд #станция 

Thursday, April 3, 2014

Как я ездила на Украину к бабушке. Продолжение.

Мы едем, едем...

Ближе к вечеру подъезжали к границе.  Переезд в другую республику меня волновал.  Прильнув к темнеющему окну я ждала села Михайловское, где, как говорили в поезде, все и происходило. Но ничего, абсолютно ничего не происходило. Поезд не останавливался, границы- белой полосы, замечательно-полосатого шлагбаума,  двери с замком, часового с собакой, или хотя бы дома, похожего на вокзал, с надписью Украина, -ничего не было.  И слова отца: "Ну, отлипай от окна. Проехали уже все давно.  Пошли в карты играть", звучали  обидным обманом.

Еще были стоянки! О, какие это были стоянки!..  Такой карнавальный ад, прекрасный и ужасный одновременно. Все орали: гудки паровозов, торговки, мамаши, дети, музыка из репродукторов...  Я боялась, твердо помня  наставления матери "иди- рядом-не беги-поезд- уедет-отстанешь-и все-так -в-войну-дети-и-пропадали-а потом-уже-и имя-другое-и-никто-их-не-находил."  Я хотела, чтобы меня находили, и чтобы имя было мое, и все такое, и отца вела крепко.  Еще нельзя было ничего покупать, потому, что ты-знаешь-что- в этих- пирогах- -котлетах-и -я не -знаю-а там -и крысы -и кошки-все сойдет-эти бабушки-тебя -больше-все- равно-никогда- не-увидят.  Но можно, можно было выпросить мороженое, если оно было, или ягоды, потому, что чем дольше мы ехали, тем нереально дешевле они становились. А еще все покупали картошку, посыпанную укропом, с желтым, таяющим холмиком масла сверху, свежие мелкие пупырчатые огурчики, белые тыквенные семечки, теплый лимонад, в обычное время возможный только в антракте, в театре...  И, вернувшись в вагон,  все это немедленно съедалось, как будто и не было недавнего обеда.

Потом мы играли в дурака. Отец жулил, я обижалась, он показывал, как надо таскать карты с кона, чтобы незаметно. Или еще в девятку, по копеечке, отец объяснял мне стратегию, но проигрывала я все равно отчаянно.  А когда темнело, можно было почитать на верхней-обязательно-полке, пока взрослые играли в Кинга или преферанс.

К вечернему чаю на кусках сахара был все тот же летящий поезд с прожектором впереди, но надпись читалась цукор.  В туалет отец выдавал кусок оторванной газеты, я стеснялась до слез и смотрела на него укоризненно: нельзя, что ли, незаметно. В туалете было грязно и всегда очередь. Часто отец шел со мной, потому, что в тамбуре курили, а иногда дрались или пили, а потом дрались. Уютная проводница с необъятной грудью,  приносящая чай и приговаривающая, ну и добре, ну и поїхали,  в вечернем сине-белом свете тамбура превращалась в школьную  уборщицу Раису, воюющую so старшеклассниками и которые "без второй обуви". Она, как и Раиса, недобро смотрела,  a oткрывая ящик для мусора напротив туалета и выгребая из него пустые бутылки, зыркала в тамбур: "Алкашня, к бутылкам что бы на подходили. Увижу-ссажу в два счета."   Потом поворачивалась к отцу и, показывая нехорошие зубы,  замечала: "Что, дочку оправиться повел. Вот молодец. Вот мужик. Ребенка одного посрать не отправит, балует, а тут алкашня одна, башку пропили, и мой такой же, из дома, поди, сейчас тащит, у родного дитя."  Меня в этом монологе более всего интересовало чудеснейшее слово оправиться.  Наверное она думает, что я болела, а теперь поправилась, добавляла я здравый смысл в эту абракадабру.

На утро за окном появлялся совсем  другой пейзаж, а в душе чемоданное настроение- мы приближались к Славуте.

(Продолжение следует)

Natalia Rekhter
#Украина #поезд #дети #граница #воспоминания #Россия #станция #вагон 

Sunday, March 30, 2014

Лето у бабушки на Украине. Продолжение.

Завтракали мы в кафе со сказочным названием Садко.  Я, кстати, потом пыталась его найти и долго блуждала вокруг Красной Площади и ГУМа, -на завтрак-то мы шли пешком-, но детство не возвращается.

Из-за раннего часа кафе обычно еще пустовало.
 Я быстро получала порцию творожной потому-что-твоя-мать-велела-ешь-это-полезно запеканки и тут неизменно происходило чудо. Разговаривая со мной, но глядя на отца, продавщица спрашивала "со сметаной или сгущенкой?" Нелепость вопроса не имела границ и откуда-то снизу появлялась пятилитровая банка. Отца интересовал размер, не из военных ли запасов, продавщица хохотала. 

Несмотря на сказочное название, в Садко низко, как в поликлинике - помните это замечательное место,  куда детей водили во всем новом, потому, что к врачу же идем,- висели вполне советские плакаты.  Некоторые так и остались в памяти: "Страна родная, принимай, наш казахстанский каравай." "Хлеба к обеду в меру бери. Хлеб драгоценность, им не сори." И лучший: "Ешьте суп, второе, компот. Это хороший к здоровью подход."

Этот плакат я недавно купила в России, уже как исторический раритет.

Следующим пунктом был Арбат и покупка подарков.  Из-за них терялась легкая  московскость и дальше мы ходили с сумкой, снова становясь обидно-иногородними. Праздничное настроение страдало, но утром, со знанием дела говорил отец, в магазинах был больше выбор и меньше народу. 

Среди прочего бабушке покупали конфеты.  Конфеты выбирались по красоте обертки и размеру. Я консультировала.  Маска, потому, что серебряная бумажка с золотыми, красными и зелеными театральными масками-это самое красивое. Отец соглашался, - и цена подходящая.  Гулливер, и обертка -загляденье, и конфета огромная.  Белочка-ее все знают. Грильяж-дорого, но самый дефицит, надо брать.  А Мишки? Но Мишек никогда не было. Хотя однажды вместо Мишек мы купили Огни Москвы, на темно фиолетовом фоне всеми цветами радуги горел салют над Спасской Башней; бабушка выдавала их мне за что-нибудь выдающееся и называла "правительственные".

К поезду отец меня буквально приволакивал: жара, впечатления, ранний подъем... От всех воспоминаний о зоопарке на щеках и пальцах до сих пор ощущение липкой сладости растаявшего мороженого, а на платье- шоколадное пятно от Гулливера, половинку которого я аккуратно завернула в обертку и положила в карман "на потом", а про потом забыла и конфета растаяла на летней жаре.  Утренней упругости не было и в помине, но возбуждение оставалось вместе с восторгом, что в таком виде меня не видит мамa

Зайдя в поезд,  я тут же приваливалась к свернутому матрасу, и уже с закрытыми глазами слышала отца: "Правильно, давай, поспи. Все равно туалеты закрыты. Когда встанешь, -помоешься и будем кушать."  Последняя мысль" "Почему помоешься. я ведь только лицо и руки... "

Просыпалась я от беспокойства, а вдруг что-то уже произошло. Отец осматривал меня критически и говорил: "Иди, помой лицо, а переоденешься завтра, когда будем подъезжать: в поезде и в этом хороша."  В отце в этих поездках вообще появлялась какая-то необычайная легкость. Вместо того, чтобы ругать меня за испорченный наряд, он  позже просто заталкивал его в чемодан, говоря: "Ничего, дома бабушка постирает."

Поезд проезжал через пригороды Москвы.  Как по команде, мужчины переодевались в тренировочные штаны, женщины в халаты, и, наконец-то!, начиналась еда.  Это была вторая неотъемлемая часть путешествия, такая же замечательная, как caм поезд.  И мы, и соседи вытаскивали похожий набор:  крупную соль в спичечном коробке, яйца, вареную картошку в мундирах, куски курицы в промасленной газетной бумаге.  Варьировались огурцы, у кого соленые в полиэтиленовом пакете, у кого свежие, иногда колбаса, мягкая или копченая, пирожки. 

Ели долго, разговаривали, угощали, знакомились, выяснили подробности, смакуя и запивая чаем в прикуску.  Становились практически родственниками:

 - До мамки, значит, это хорошо, это правильно.  И с дочкой?  А жена?  Да что Вы говорите, за своей мамой осталась ухаживать.  Это она молодец. А дочку. значит, за Вами приглядывать.  Умная женщина.
Я гордилась и приглядывала, посыпая картошку отца солью.

-А не боишься?  Не загуляет она у тебя одна-то?
Я не боялась, мать на улицу лишний раз выходить не любила.

Иногда подсаживались люди с боковых. Вот платим одинаково, а ведь все не то. Все согласно кивали, соглашались, подвигаясь ближе к окну и давая боковым место, а в душе радуясь, что мы-то не на боковых. У боковых тоже были истории, русский мешался с украинским.

-Чоловік у мене алкаш, оторви а выбрось, а ви такий цікавий чоловік,  і як такого красеня жінко-то відпускає.

 -А я ей, сначала жарь помидоры и лук, а потом туда яйца, а она мне, помидоры, Гриша, не жарят. А я ей-это у вас в Мурманске не жарят, потому, что у вас нет ничего, чего жарить-то, а у нас в Харьковe - вполне. Я в МурмАнске служил. Три года, как копеечка. Ну там и встретились.

-А ми помідори з цибулею и без яиц жарим, на закусkу. Отлично идет.
 Жареные помидоры казались мне  непревзойденной шуткой.
 -Ви спробуйте, у нас картопля своя розсипчаста, не соромтеся, беріть, і сало.  
- А ви ось ватрушки, я сама пекла.

 Что-то действительно осталось в памяти, что-то лишь брезжит легким силуэтом, но все вместе- это было лучшее.  Хотя в детстве многое представляется непревзойденным и замечательным.  
  
 Natalia Rekhter

(Продолжение следует).

#Украина #детство #путешествия #поезд #Москва